Эльдорадо

Это был красивый инструмент: черное дерево, инкрустации перламутром… Увы, внешний блеск превосходил глубину звучания… В отличие от клавесина, у спинета лишь одна клавиатура, да еще отсутствуют педали. Но я не стала привередничать. Когда мне предлагают спеть, я обычно не заставляю себя упрашивать. Кроме того, мне хотелось оборвать неприятный разговор. Да и вступать в препирательства с моим красноречием просто нелепо.

Касаясь клавиш, я невольно вспомнила тот день, когда впервые нажала басовый регистр большого органа в соборе.

Рубиновую подвеску с двумя крупными жемчужинами я отдала помощнику органиста и не нашла цену великой… Но об этом в другой раз…

Для исполнения я выбрала одну из тех чудесных итальянских канцон, чей звук проникает в самое сердце. Итальянцы – великие мастера. Никто лучше них не умеет исторгать у слушателей слезы и вздохи, а в следующее мгновение заставлять ликовать и смеяться. Французские канцоны тоже неплохи, и я вполне понимаю Карла Орлеанского, повелевшего вышить жемчугом на рукавах своего одеяния слова и мелодию песни «Мадам, я стал веселее».

И все же музыка итальянцев милее моему сердцу. Возможно, потому, что слушая ее, я вспоминаю холмы Рима или каналы Венеции. Подумать только, Бланка никогда не бывала в Венеции! Не сходила в гондолу, не проплывала по большому каналу мимо дворца Дожей, не следила за трепетными отблесками воды на камне стен. Как рассказать ей обо всем? О дворцах из белого истрийского камня или разноцветного мрамора? О празднике «венчания с морем», когда червонная с золотом галера выходит в море и с ее борта дож бросает в воду обручальное кольцо?.

. Да разве можно об этом говорить моим убогим, заплетающимся языком!

Только музыке все подвластно. Только музыка способна передать плеск воды под веслом; и лазурь небес; и багрянец мантии дожа; и веселые, как перезвон струй в чаше фонтана, голоса венецианок…

Я сняла руки с клавиш и несколько мгновений сидела не двигаясь. Я редко бываю довольна собственным исполнением, ибо в воображении моем песня звучит всегда сильнее и ярче, нежели получается наяву.

Но сейчас город на водах представлялся мне столь отчетливо, что, казалось, и Бланка не могла его не увидеть. Я обернулась к ней… и поняла, что старалась напрасно. Бланка произнесла все положенные слова похвалы, и в голосе ее чувствовалось искреннее волнение, да только вызвано оно было другим. Обернувшись, я, к немалой своей досаде, обнаружила, что Бланка сидит к иезуиту как-то слишком близко.