Непристойные предложения

Кто опоздает на встречу или не принесет требуемых четырех страниц – платит пять долларов в фонд, которым заведуют наши жены. Всякий раз, когда в фонде будет накапливаться достаточная сумма, мы будем тратить ее на театральные билеты для нас четвертых.

И это сработало, действительно сработало, по крайней мере, на время. Я раскошеливался чаще Боба, потому что родился на месяц позже положенного и так и не наверстал упущенное: я постоянно опаздываю. Однако мы оба снова писали и продавали написанное – ради чего все и задумывалось.

Однажды утром я не мог придумать хорошую историю. В отчаянии накатал четыре страницы какой-то белиберды и поспешил на встречу с Бобом. Он тоже принес свои четыре страницы, и они выглядели очень хорошо и профессионально. А также немного знакомо.

Ну конечно! – догадался я. Это были четыре страницы из одного из его первых опубликованных рассказов, который мне очень понравился, и я его запомнил. Я обвинил Боба в мошенничестве. Он раскололся и выложил пять долларов.

Я положил перед собой эти четыре страницы – тысячу слов чисто повествовательной болтовни – и задумался, нельзя ли что-нибудь из этого извлечь. Как выяснилось, можно: получился «Лиссабон в кубе». (Если хотите знать, на что похож оригинал, отсчитайте тысячу слов от начала рассказа.)

Я назвал рассказ «Лиссабон в четвертой степени» и отправил в «Гэлекси» (Galaxy) Хораса Голда. Не найдя, к чему придраться – хотя он очень пытался, – Голд заменил мое название своим.

Если спросите Боба Шекли, он будет клясться, что все было наоборот – сжульничать пытался я. Не слушайте его.

А вот почему я написал этот рассказ.

Я уже сам не знаю, зачем пишу научную фантастику, разве что мне за нее платят – и, черт побери, благодаря ей у меня сложилась репутация. Но пятьдесят лет назад я думал, что на мне лежат некие обязательства, и по крайней мере одно из них я ощущаю до сих пор.

Это мой долг – действительно долг, с учетом того, что я за человек, что знаю и во что верю – подготовить собратьев-людей к тому, с чем они столкнутся вскоре, самое позднее, через одно-два поколения. Что бы я ни писал – сатиру, трагедии или обычные драмы, – я должен подготовить человека к тревожному открытию: он и его вид перестанут быть единственным ребенком природы.