Да здравствует ворон!

По мере того как они приближались к источнику запаха, оттуда послышался какой-то чавкающий звук.

В глубине пещеры, в раскрывшей перед ними свою черную пасть тьме находилось оно.

Несмотря на отсутствие света, картина постепенно выступала из мрака, будто окружение светилось само.

Сначала в глаза бросилась какая-то темная жидкость, растекшаяся по голому камню. Он понял, что это кровь, не по цвету, а по запаху. В центре пятна виднелось что-то белое – руки и ноги лежащей женщины.

На него смотрело искаженное ужасом лицо мертвой девушки.

Раскиданные в беспорядке длинные волосы, разорванное кимоно, разбросанные рядом внутренности. Тело, еще недавно принадлежавшее человеку, теперь, когда его покинула душа, притворялось неодушевленным предметом.

На теле что-то копошилось. Ему показалось, будто это обезьяна. Маленькая обезьянка. Или чудовище, похожее на нее. Тоненькие, словно веточки, ручки, огромный, торчащий вперед живот. На сгорбленной спине прямой линией выдавались позвонки – так, что их, казалось, можно ухватить пальцами.

Обезьяньей шерсти не было, но и человеком это не назовешь – слишком уж по-звериному двигалась фигурка.

С хлюпаньем и присвистом оно вгрызалось клыками в белую женскую кожу, чавкая внутренностями, от которых поднимался пар.

– О драгоценный наш хозяин, наш Ямагами-сама! Я привел ворона.

При звуках голоса обезьяны существо подняло лицо – все в морщинах. Изо рта спускалась на подбородок липкая струйка густой крови. Из-под растрепанных, сальных, заляпанных грязью белых волос посмотрели абсолютно круглые глаза.

Выпученные глазные яблоки, чуть не вылезающие из впавших глазниц, пристально уставились на Надзукихико.

И это… это чудовище – Ямагами?! Надзукихико не знал, что и думать. В глазах чудовища царила одна чернота, в них не было ни проблеска света.

– Ворон… Это ворон?

После раздражающего молчания прозвучал наконец голос, по-стариковски хриплый и дребезжащий, словно гремучая змея предупреждала об опасности.

– Давненько же тебя не было видно!

Голос звучал устало и равнодушно, но в нем явственно слышался гнев.

– Пожалуй, уже лет сто. С тех самых пор, как они закрыли ворота! – спокойно поддакнула обезьяна.

– Точно, точно, – закивало чудовище. – И ты смеешь с наглым видом показываться мне на глаза!

Его злоба, похоже, все нарастала. И, словно отвечая на его гнев, воздух начал насыщаться электричеством. На кончиках волос Надзукихико затрещали искры, и он услышал, как ахнули соратники позади.