Мир Гаора. Сторрам

– Проси прощения, Зуда.

По лицу Зуды текли слезы.

– Прости меня Рыжий, – всхлипнул он, – то глупость моя, не со зла я, не хотел я тебе такого.

– Говори, Рыжий, прощаешь Зуду?

– Да, – твёрдо ответил Гаор, – прощаю.

– Благодари за прощение, Зуда.

Неожиданно для Гаора, Зуда встал на колени и поклонился ему, коснувшись лбом пола у его ног, и остался так.

– Руки теперь пожмите друг дружке и обнимитесь, – скомандовал Старший.

Всё ещё стоя на коленях, Зуда поднял залитое слезами, искривлённое пережитым страхом лицо.

И Гаор, смутно ощущая, что делает правильно, обхватил его за плечи и поднял.

С миг, не больше, они стояли, обнявшись, в плотном молчаливом кольце. И одновременно вокруг зашумели, Гаор отпустил Зуду, а Старший уже совсем другим, строгим, но не торжественным голосом стал распоряжаться, назначая на завтра дневальных, переводя кого-то из одной бригады в другую. Гаор понял, что всё, в самом деле, кончилось, и пошёл к своей койке. Дневалить, как он понимал, ему ещё рано, тут он многого не знает.

И от Плешака его вроде не с чего забирать.

Он, стоя, разбирал свою койку, чтобы пойти ополоснуться на ночь и сразу тогда лечь, когда Полоша, уже лежавший на своей, сказал ему.

– Это ты правильно сделал, что простил.

Гаор сверху вниз посмотрел на него.

– Между братами всяко быват. Когда не со зла, а по глупости, надо прощать. Браты заодно должны держаться, несвязанный веник и мышь переломит.

Последняя фраза осталась совсем непонятной, но Гаор её запомнил, чтобы завтра узнать у Плешака, и спросил о слове, которое говорил Старший, и с которого начал Полоша.

– Что это, браты?

– Братья, значит. Не по крови али утробе, а как мы все. Ну и родных так зовут, когда заодно они.

Ещё одно новое слово, но о смысле утробы он догадался и, кивнув Полоше, ушёл в душевую. Надо успеть до отбоя.

И уже в темноте, привычно лежа на животе под одеялом, он сначала мысленно достал из папки лист, на котором записывал новые слова, проверил получившийся словарик, вписал туда браты и утроба, вписал перевод слова браты, сделав пометки, братья по крови и по утробе, видимо, по отцу и матери, убрал лист и завязал тесёмки.

И только после этого подумал о Гарвингжайгле, своем брате по крови, но не брате. А ведь могло быть и по-другому. У них разница… да, в три года, когда он впервые увидел Братца, ему было шесть, а Братцу три, и, похоже, ссорили их специально, даже не просто ссорили, а стравливали.