Соль и пламя. Вестница

Наверное.

Но я знала – будет очень больно.

– Главное, – добавила женщина, – если будут о подельниках спрашивать, не геройствуй, всех выдавай. А то изувечат еще. А оно тебе надо?

– Не надо. – Я зажмурилась.

Зубы не попадали друг на друга. В животе ворочался страх.

Из зарешеченного оконца исчез солнечный свет, и камера погрузилась в тягучий мрак. Заключенные не спали: переругивались и даже дрались, хохотали как полоумные, рыдали и молились всем известным богам.

Принесли ведро воды и буханку хлеба – одну на всех.

К ней потянулся какой-то тощий парень, но ему помешал удар колена в лицо. Парень выл, зажимая сломанный нос, а буханку разделили между собой те, которые держали здесь власть.

Из ведра пили по очереди, ровно по пять секунд каждый. Остатки также забрали. Какой-то рынди долго лупил голосящего о несправедливости парня по голове ногой, и вскоре тот перестал двигаться. Раскинул руки, и чудилось, что он безмятежно дрых.

Его тело пролежало в камере до рассвета.

Я обещала себе не спать в последние часы жизни.

Нельзя. Ни в коем случае. Но глаза слипались, и тогда передо мной вырастала мать. Иссохшая, тощая, с проплешинами в волосах. Такой я ее запомнила. Из глаз матери катились крупные градины слез, хрустальные, как камни на злополучном кольце.

Тогда я просыпалась, нащупывала пальцами на шее тонкую цепочку из серебра. Перебирала меж пальцев звенья.

К утру я так измучилась, что была готова самолично взойти на плаху, только бы прервать ожидание неминуемого.

В животе пронзительно урчало, и я бы застыдилась – не урчи точно так же во всех здешних животах.

В двери со скрипом провернулся ключ.

– Ты, – сказал стражник, обращаясь к кому-то. – На выход.

Я разлепила глаза, поискала «счастливчика». И с ужасом обнаружила, что взгляды большинства присутствующих обращены ко мне.

Сердце забилось чаще. Под рявканье стражника я поднялась. Тело ходило ходуном. Каждый шаг давался с неимоверным трудом. Словно переставляла не ноги, а многотонные глыбы.

Стражник вел меня по длинным коридорам, что кончались поворотами то влево, то вправо. Отворял замки. За спиной захлопывались двери, точно отсекая нас от внешнего мира.

Будут ли меня пытать?

Никого не сдам. Никогда.

Я – крыса Затопленного города, а крысы своих не предают.

Пусть страшно до одури, но я сильнее страха.

Ржавые двери сменились иными, отполированными, и грязь исчезла с пола, а появился ковер, истертый и нечищеный, но ковер.