В стране слепых я слишком зрячий, или Королевство кривых

А я-то… дура… ох, и дура… ещё меня обвинил, что…

– Погоди, малыш Володя – сын Лётчика? – удивился я, так не ошибался Лётчик тогда, весной.

Таня только покивала, и обняла меня, продолжая плакать.

– Я так… это так… больно… ладно я, я привыкла, что меня… хотя от Валерки… а уж малыш… он же не виноват, что… ох… Платоша, сделай так, чтобы он никогда не приближался ко мне больше?

– Танюша… я всё сделаю, но сейчас нам нужна его помощь, – я гладил её по волосам. – Возьми себя в руки, пусть он сделает то, что ему надо.

Он врач. И он обеспокоен. Что, если всё серьёзно? Ты… так выглядишь… нехорошо. Подумай, ты всегда боролась за жизнь, а сейчас… у тебя сын.

– Он… он… о-атказался о-ат нашего сына… сказал, это Володин… – прошептала Таня, икая и плача.

– Ты поэтому Володей назвала?

Она снова кивнула.

– Господи… Слушай, я сам этого дурака убью, только позже. После того как он спасёт тебя, – сказал я, целуя её в волосы.

Через пару минут я открыл двери и посмотрел на Марка и Лётчика, удивительно, каких разных людей собирает вокруг себя Таня.

Даже сейчас эти двое смотрели на меня по-разному. Лётчик вошёл в спальню, а мы с Марком остались наедине. Он поднял глаза на меня.

– Он сказал, она… может умереть.

– Не умрёт она, – поморщился я. – Это Лётчик для пущей важности сказал, чтобы ты напрягся.

Но у Марка был такой вид, что стало ясно, мне он не поверил.

– Ты знаешь, когда зимой некоторое время я не был уверен, что Таня осталась жива, я жил, как… не знаю, в анабиозе… – он посмотрел на меня.

 – Да и остальное время без неё немногим лучше…

– Марк, Таня не может умереть, она борец, любой человек сто раз бы уже умер на её месте, а она жива, – уверенно сказал я. – В детстве её оперировали не один раз, родители уже впадали в отчаяние, а она держалась. И их успокаивала ещё. Я, знаешь, ужасно ревновал их к ней, но когда услышал однажды: «мамоцка, ты не бося, я не умлу, обисяю», я… – я переборол подступивший ком.

Честно говоря, я старался не вспоминать этот эпизод из нашего детства, потому что всегда чувствовал, какой я эгоист, и ещё… как я люблю Танюшку.

– Одним словом, она не сдастся никогда. Иначе давно бы умерла. Она такое пережила, ты не представляешь…

– Представляю немного… – прошелестел Марк, глядя на меня.

А потом у него блеснули глаза, и он сказал совсем другим тоном, каким-то жёстким, но не холодным, а горячим, как раскалившийся оружейный ствол:

– Если бы ты видел, как брызнула кровь Паласёлова ей на лицо.