Последняя истина, последняя страсть

Однако его пародия, призванная разрядить ситуацию, выглядела какой-то натужной, искусственной, жалкой на фоне мощной прекрасной песни, наполнившей маленький отдел староказарменской полиции. «Славное море» слушали в городе, во многих окнах домов рядом с отделом зажегся свет.

– И отчего это с нами не надо разговаривать? – спросил Борщов у Кати, вытаскивая свой «монокль» из глаза. – Мы не люди, что ли?

– Это вот, между прочим, полковник ФСБ из 66-го отдела, – сообщил Кате Эпштейн тоном ябеды. – Прикомандирован сюда сверху.

– Гектор, – сказал Борщов Кате.

– Какой Гектор?

– Гектор Борщов-Троянский. Но приятели зовут меня Гек. Раз уж мы в глазах представителя пусть и ведомственной, но свободолюбивой прессы все здесь ретрограды и душители демократических свобод, так будем без чинов. Без церемоний. Приватно.

– Пусть ваши приятели вас зовут как угодно. Вы мне не друг, – отрезала Катя.

– Тогда для вас я – Гектор. – Он смотрел на нее. – Это майор для вас – Вилли. Майор, остынь… Иди выпей водки, знаешь, порой надо дернуть стопку.

Помогает. А будешь без перчаток из стенки кирпичи вышибать, покалечишь руки, и когда драться надо будет по-настоящему, они тебя подведут. Читали Илиаду? – Он снова обратился к Кате.

– Да, – ответила она зло. – Вилли, пойдемте, вас дежурный срочно ищет. – Она тормошила Ригеля, пытаясь увести его прочь от них, от Борщова и Бояринова (Эпштейн не в счет).

– Меня, в отличие от моего троянского тезки, никто не привязывал за ноги к колеснице и не волок по дороге.

– Ясно. – Катя потащила Вилли за собой из ИВС.

Тот обернулся через плечо.

– Завтра… Завтра вызываю экспертов-криминалистов, обыщут все их паучье гнездо в Малаховке, кабановский дом. С раннего утра. Я тебя… вас обязан ставить в известность. Так вот – ставлю. Не опаздывайте завтра на работу, полковник.

– Встану рано. – Гектор Борщов скорчил печальную мину.

В этот миг Катя поймала себя на мысли, что в этом симпатяге а-ля Джерард Батлер – дамском угоднике – есть что-то неуловимо странное… Голос… Он словно его нарочито понижал.

Но изначально голос у него высокий, как тот тенор, что пел в камере. И еще… У Гектора Борщова в его сорок пять была удивительно гладкая кожа на щеках, на лице, почти юношеская, не огрубевшая.

В дежурке Катя с рук на руки передала Вилли Ригеля Семену Семеновичу Ухову.

– Прошу прощения, Катя, – сказал ей Ригель. – Что сделал вас свидетелем неприятной сцены.

– Вы молодец, – шепнула она ему. – Только надо быть осторожным.