Последняя истина, последняя страсть

– Что на этот раз прикажут господа из ФСБ? – спросил он холодным спокойным тоном, однако сулящим одни беды. – Яволь! Заткнуть их? Позатыкать всем рты? Чтобы уже и не пели? Не митинговали, не болтали. И не пели? Этого вы хотите? Яволь!

– Вилли, Вилли, – Катя поняла, что назревает очень серьезный конфликт, – Вилли, пожалуйста…

Он рукой задвинул ее себе за спину, словно Кинг-Конг.

– Немец приказ исполнит. Только давайте сначала глянем, кто чего стоит. Там. – Вилли кивнул на спортзал, располагающйся рядом с ИВС.

 – Чего стоит мент, черная кость, разгребатель вашего дерма. И чего стоите вы, господа «новые дворяне». Ну? Я один против вас троих. Бой без правил в спортзале. Разрешено все. До первой крови. Или до последней. До конца.

– Вилли, вам надо успокоиться. – Катя чувствовала: еще минута – и бой без правил произойдет здесь, если уж Вилли Ригель ринулся в атаку, его не остановишь.

– Вы это чего? Совсем оборзел! – воскликнул Михаил Эпштейн. – Пьяный, что ли?

Вилли Ригель протянул руку и схватил его за галстук, дернул к себе.

Эпштейн взвизгнул, как пойманный в силок кролик.

– Отпустите его, – сказал Борщов. – Навесите ему фонарей – под суд пойдете. А у него в кармане справка из дурдома. Он ею как броней от всего прикрывается. Миша, радость моя, покажи майору свою справку из дурдома. А он на вас потом еще в суде наябедничает, в антисемитизме обвинит.

– Пошли в спортзал. – Вилли Ригель отшвырнул от себя Эпштейна и надвинулся на Борщова.

– Я уже такими делами не занимаюсь.

Не тренировался давно, увы. – Борщов пожал плечами.

– А я вообще в ФСБ не работаю. Уволился, – ответил Аристарх Бояринов.

– Полоумный фашист! – визгливо выкрикнул Эпштейн и спрятался за спину Бояринова.

– Вилли. – Катя развернула Ригеля к себе. – Все, все. Успокойтесь. Глубоко вдохните. Не надо с ними вообще сейчас ни о чем говорить.

Слыыыыыышатся грооооооооома раскааааааааатыыыыыыы…

Оба хора – арестантский из камер и Краснознаменный из планшета – слились в унисон.

Борщов взял со стояла крышку от бутылки кока-кола и вставил себе в глаз, как монокль, глянул на них – ну прямо Коровьев-Фагот. Катя в этот миг поняла, что этот тип – лицедей, и какой!

– Как у старика Булгакова – «заскулил, просил уважить старого регента-певуна, умоляя грянуть»…

И голос-то как у Фагота! Но вдруг голос резко изменился, став почти женским:

– «Примите меры, доктор, умоляю!»

Борщов выкрикнул эту булгаковскую фразу тоном истеричной девицы.