Драконы ночи

И голос-то какой-то у него сейчас, точно баран блеет. Боится, что ли, чего? А чего тут бояться?

Он наклонился и начал откидывать тряпье прочь. В носу сразу засвербело. Пылища, мать ее! Освободив дверь, он потянул ее на себя. Но она то ли просела, то ли еще что.

– Стамеску пойду найду, так мне не открыть. – Сазонов тихо смачно ругнулся. – Вы тут побудете или тоже подниметесь?

– Я останусь здесь, – ответил Симон.

Бригадир поднялся за стамеской. Назад особо не торопился. Докурил папиросу до конца.

Симон встретил его раздраженно:

– Где вас носит?

Бригадир только пожал плечами. Подумаешь, какие нервные. Это тебе, гусь, не баранку тачки своей крутить. И не баранку катера, который тебе, по слухам, сегодня утром в грузовом вагоне притарабанили. Это труд, вкалывание, арбайтен – вот это что такое.

Он подошел к двери и начал стамеской курочить гнилую притолоку. Однако дверь не поддавалась. Сазонов взмок, скинул спецовку, оставшись в майке-тельняшке.

От притолоки летели щепки – так яростно он орудовал стамеской. Потом рванул дверь на себя и… Ржавая ручка, выскочив из дерева с гвоздями, осталась у него в руках.

– Зараза, мать твою! Что вам там смотреть-то потребовалось? – Он повернулся к Симону. – Там же, кроме мышиного дерьма, ничего…

– Вскройте дверь, я вам еще заплачу, – сказал Симон.

Сазонов поплевал на руки, всадил стамеску в дерево и начал вскрывать, точнее, ломать.

Симон отстранил Сазонова и бочком, бочком стал просачиваться внутрь. Бригадир еще потянул дверь – пошла, пошла, проклятущая, потихоньку. За дверью оказалось еще одно подвальное помещение – затхлое и темное. Свет лампочки сюда не проникал.

– Теперь за фонарем подыматься надо, ах ты… – Уставший бригадир готов был уже послать куда подальше все и всех.

– У меня с собой фонарь, – тихо ответил Симон.

Он достал карманный фонарик. Пятнышко света заскользило по сводчатому потолку, по бетонным стенам. Здесь тоже было полно разной рухляди и тряпок, под ногами валялись старые афиши. Симон поднял одну, развернул, расправил. Когда-то выполненная в ало-черных красках, она выцвела и поблекла. «Цирк на гастролях», – прочел на ней Сазонов.