Одинокий. Злой. Мой

После второго появились галлюцинации в виде Серпа, но зато и восстановление сил ускорилось. Между первой и второй вылазкой прошел почти месяц, на этот раз ушло всего два дня. Это, конечно, можно было считать относительным успехом, только вот орком Платон не стал.

Значит, нужно ещё немного изменить само строение ритуала. Ну и разум защищать лучше – а то в следующий раз к нему в гости придет уже не Серп, а орочий много-раз-прапрадед Азур, считающийся основателем их рода.

Неспроста сейчас всплыло это воспоминание.

– Звучит очень вкусно, – Ковтун благодарно кивнул. – Но кажется мне, что ты о чем-то умолчал. Чую налет недосказанности.

– А ты хорош, – мрачно фыркнул Платон.

– Я зарабатываю этим на хлеб. Давай же. В качестве десерта. Последнюю нотку.

– Будет тебе десерт. – Идти на попятную было поздно, и Платон продолжил: – Больше всего по Марку переживала мама. Она постоянно плакала. Я хотел её успокоить, объяснить, что ничего страшного не случилось.

– И что ты ей сказал? – В глазах Ковтуна заблестели искры.

– Что нельзя спасти всех бездомных собак, – тихо ответил Платон. – «Иногда нужно чем-то жертвовать». Я просто повторил слова отца.

Он навсегда запомнил материнское лицо в тот момент. Полное ужаса и непонимания. Собственный сын на секунду стал для нее копией родного отца – и это была не похвала.

– Много позже я решил, что мои опыты всегда будут добровольными. Пусть малая жертва и ведет к большому благу, но только с согласия самой жертвы.

Платон замолчал, показывая, что теперь точно всё.

– Какая замечательная и поучительная история. – Бес смахнул с глаз невидимую слезинку. – А какие у тебя были эмоции, когда ты ее рассказывал. Считай, что аванс удался на славу. Я найду всё, о чем ты просил. Набери меня через два дня. Обсудим следующую встречу.

Пора было возвращаться к Марьяне.

Платон поблагодарил Виктора и вышел из «Серой моли».

Глава 5

В ноябре светало поздно, воздух едва наполнился близостью первых, совсем тусклых рассветных лучей. Ночью лил дождь, но сейчас он прошел, осталась лишь морось и холодный ветер, пробирающийся под одежду. На душе было паршиво – бес умел подсасывать эмоции, оставляя после себя разруху, будто вытоптанное поле. А может, и не бес тому виной, а сам Платон, которого накрыло прошлым.