Кротовая нора

Но, когда она затягивала завязки, мне уже было не так интересно.

Я знаю, какой пытке я подвергла бы своего врага – надела бы корсет, да еще и потуже затянула.

Это самая натуральная пытка. Дышать стало так тяжело, было ощущение, что мою грудь стиснули тисками. Ни в какое сравнение не идет с современными корсетами, которые мне довелось носить. И это еще Глаша корсет как полагается, не затягивала.

– Я не буду сильно корсет затягивать, вы еще не совсем здоровы, и фижмы, барыня сказала на вас не надевать.

Следом на меня Глаша надела пышную нижнюю юбку. Усадив на стул, надела на меня шелковые чулки, цвета слоновой кости, завязав подвязкой на бедре. И уже на все это на мне Глаша надела длинное платье из голубого хлопка с набивным рисунком с пышной юбкой.

– Как же вам подошло платье хозяйки, только маленько длинновато, – осмотрев меня, сказала довольная Глаша.

Я решила воспользоваться болтливостью Глаши, которая без умолку говорила обо всем подряд, но все равно, я не могла из ее разговоров ничего ценного для себя услышать.

– Глаша, сколько тебе лет? Как давно ты здесь служишь? – вклинилась я в болтовню Глаши.

– Осьмнадцать годков. Я с деревни, которая принадлежит барыне, я не служу, я родилась там.

«Как же мне у нее узнать, какой сейчас год, какой вопрос задать?», – думала я. – «Сколько лет, узнала, а знает ли какого она года, ладно, рискну, спрошу».

– Глаша, в каком ты году родилась? Что-то голова у меня побаливает, не могу сосчитать.

Глаша удивленно посмотрела на меня, потом, застегивая многочисленные крючки у меня на платье на спине, зашевелила губами.

– Одна тысяча семьсот тридцать седьмом, вот, – Глаша закончила застегивать крючки, обошла меня, осмотрела.

Глаша взяла стул, поставила его напротив зеркала.

– Садитесь, барышня, я вас причешу, – Глаша взяла расческу с комода, на который положила ее, когда принесла вместе с расческой ворох одежды.

Я села на стул, и пока Глаша укладывала мне волосы, я занялась подсчетами.

«Итак, соберись, и считай», – приказала я себе, – «1737 плюс 18, это будет…», – я прямо чувствовала, как у меня шевелятся извилины. – «Все, посчитала, 1755 год. Уж не знаю, радоваться или плакать. Одно хорошо, не в блокаду попала. Кошмар».