Непобедимая буря

Как и на левой руке…»

– Так вы, говорите, четыре года путешествовали, – она разбила в зелёном бульоне ком сметаны серебряной ложкой. – На что же вы жили в Европе?

– Я распродал земли – свою часть наследства.

– А как же вы намеревались существовать, когда вернётесь, не имея дохода с земли?

– Я не собирался возвращаться.

– Почему же вернулись?

– Разочаровался.

Прасковья Даниловна покачала головой вправо-влево, вправо-влево… Агриппина Ивановна повела густой бровью, держа нож в правой руке, вилку в левой:

– И что же – теперь, когда у вас ни копейки? На доходы брата рассчитываете? Или разъезжаете по гостям в поисках богатой невесты?

– Деньги у меня есть.

– А по вашему английскому платью – так и не ска-ажешь, – пропела Прасковья Даниловна.

– Одежда не всё говорит о человеке, – и правой рукой с печаткой на мизинце Василий разрезал филей на кусочки – и поменял нож на вилку. Как привык в обществе английских литераторов.

Агриппина Ивановна перестала жевать. Наблюдала.

– В этом я с вами согласна, – она промокнула полные губы салфеткой. – Судить по одной наружности немудро.

– По мне, так судить и вовсе не мудро.

– Вот и не судите! – она ткнула пальцем через стол. – Это грех!

– Василий – как наш папенька покойный, – улыбнулся Дмитрий. – Тот тоже лишних растрат не любил.

– Но накопительство – это грех! – ахнула Агриппина Ивановна.

– На скопленные деньги отец построил часовню при въезде в наши земли с большой дороги, – Василий выстрелил в неё тёмными, как пушечные ядра, глазами.

– Ну и что? Всё равно – это грех стяжательства. О том у Апостола Павла говорится.

***

Братья поднялись в коляску, уселись на чёрное бархатное сиденье. Вечерний воздух посвежел. Солнце рисовалось за берёзовой рощей красным чётким кругом, тускло-огненная заря оттеняла силуэты облаков.

– Федот, откинь верх! – приказал Василий кучеру.

– Не пошёл бы дождь, – Дмитрий поднял ресницы к небу.

– Пусть.

Без крыши запахло распылённой влагой и заснувшими тюльпанами.

Скрипнули оглобли.

Над чёрными цилиндрами проплыла арка усадебных ворот.

– Ну, как тебе моя Мария? – цветущий маком Дмитрий заглянул в меланхоличное лицо брата.

– Мария красива. Но уж слишком послушна. Как её маменька. Впрочем…

– Это плохо?

– Для тебя, может быть, и неплохо… Смотря кого она будет слушаться.