Серебро ночи. Секундо. Книга 3

Отвернувшись и скрипнув зубами, уступая непривычному сочувствию, он нехотя согласился:

– Ладно, сегодня я останусь здесь, с тобой. Но завтра поеду дальше. – Взглянув на стремительно темнеющее небо за окном, бесстрастно разочаровал: – И не надейся, что возьму тебя с собой. Мне такая волынка ни к чему.

– Конечно, оставайся, – приободрилась Амирель, ведь неизвестно, что еще будет завтра, возможно, он никуда не поедет или все-таки возьмет ее с собой, – ночью на темной дороге делать нечего. Ничего не видно. Да и опасно.

– Я себя гораздо лучше чувствую ночью, – холодно возразил он. – Солнце меня слепит. Хорошо, что здесь оно не такое яркое, как в Терминусе. Но все равно в разгар дня приходится натягивать на голову капюшон, чтоб сберечь глаза.

Амирель поежилась. Да человек ли он вообще? Кожа у него слишком белая, волосы черные, как смоль, таких в Северстане она отродясь не встречала, да и видит он в темноте лучше, чем при белом свете. Может, он вурдалак какой? От этой мысли стало не по себе, и по коже пронеслась неприятная поземка.

Но слабость не дала долго об этом раздумывать, от любого самого ничтожного усилия голову начинало ломить так, будто в ней нож поворачивали. Да и какая ей разница, кто он? Если б не он, неизвестно, что б с ней стало. Сквозь туман в голове смутно помнились претензии Брюкта, его спор с местным элдорменом.

Чего они все от нее хотят? В их любовь она не верила. Аверн надеялся с ее помощью, вернее, с помощью ее возможностей, если и не занять королевский престол, то хотя бы попытаться.

– Что, голова сильно ноет? – Феррун заметил ее болезненные гримасы. – Давай хоть шишку разотру, меньше саднить будет.

Она покорно подставила ему затылок и только тихонько шипела от боли, когда он случайно задевал наиболее болезненные места. После растирания сукровица проступила снова, выпачкав перевязку. Он снял мокрую ткань, оторвал от сорочки новую полосу и перевязал ее голову заново.

После перевязки боль отступила, и Амирель провалилась в сон, даже не подумав раздеться.

Посмотрев на навязанную ему жену, Феррун прищелкнул пальцами, будто прогоняя нелепую мысль, и отправился на разведку. Что-то ему говорило, что люди, стрелявшие в него с крыши, на этом не успокоятся.

Ему не нравилась эта варварская страна. Нападать на слабую беззащитную девушку, да к тому же тайно, из-за угла, могли, по его разумению, только жалкие трусы.