Я тебе изменяю

Я была личностью, с которой все вокруг обязаны были считаться. И собиралась показать это прежде всего самой себе.

– Готова? – спросила мама, нажав кнопку лифта.

На руках ее восседал Тео, который, судя по всему, воспринял все как приключение. Я же положила одну руку на ручку чемодана, второй – придерживала дверь, не торопясь закрывать ее, понимая, что это отрежет меня от прошлой жизни навсегда.

– Готова! – откликнулась, но запереть замок в квартире не успела.

Двери лифта разошлись в стороны, перед нашими взорами возник Глеб Ланской собственной персоной.

– Не готова, – отрезал он и, взяв меня за руку, потащил домой.

Муж застал меня врасплох.

Я сумела сделать первый самостоятельный вдох и движение только тогда, когда уже оказалась внутри квартиры, которую было так трудно, но вместе с тем – так необходимо, покинуть.

Дверь захлопнулась за нами, отрезая от мамы и Тео, оставшихся на площадке. Оставляя вдвоем в слишком тесном пространстве, слишком интимной близости.

И снова – знакомые стены.

– И куда собралась? – грубо, почти зло, поинтересовался Глеб.

От его тона во мне вспыхнул ответный гнев. Какое право он имел говорить со мной так – требовательно, раздраженно, после того, что наделал? Какого черта вообще позволял себе такие интонации, будто я была марионеткой, вдруг вышедшей из-под контроля кукловода?

Пришло горькое осознание: а ведь меня наверняка именно так и воспринимали годами.

– А ты уже все, чаев напился? – парировала в ответ. – Как торт, вкусный был?

Муж раздраженно выдохнул, выпустил из легких воздух со свистом, полным досады.

– Анна Николаевна все не так поняла.

– Да что ты? А как еще можно понять такую картину? Ты, смотрю, прекрасно устроился, Глеб: мама тебе уже и проституток сама на дом приводит! А свечку держит? А то мало ли ты не справишься сам, забудешь, куда тыкать?

Я сознавала, что говорю много лишнего, что меня несет на волнах обиды и злости и заносит уже чрезмерно.

– Божена – не проститутка! – огрызнулся муж.

Стало и смешно, и горько. Я нервно засмеялась, сознавая, что муж выгораживает передо мной постороннюю женщину. Заступается за нее так, как, возможно, никогда не заступался за меня.