Угодный богу

– Зачем тебе это, мой повелитель? – она грустно улыбалась. – Ты же не захочешь сделать бедняков богатыми и не накормишь тех, кто тяжко голодает?

Фараон нахмурился:

– Не понимаю, что ты говоришь?

– Я радуюсь за отца, – продолжала Нефру тем же тоном. – За свои страдания и милосердие он заслужил награду. Но я скорблю, что те, кто сделался его рабами, остались несчастными.

Фараон пристально посмотрел в лиловые глаза царицы, не понимая, откуда у этой юной женщины такие мысли.

– Ну почему так повелось: чтобы одним жилось хорошо, другие должны терпеть лишения? – рассуждала Нефру.

 – Если бы сделать так, чтобы все трудились на себя и благодарили бога за это счастье!..

Амонхотеп IV встал и медленно приблизился к светильнику в центре зала. Пламя дрожало и на миг ему почудилось, что в огне появится человеческий лик, как уже было однажды. Но этого не произошло, и фараон повернулся к Нефру, все еще сидящей на полу в своей забавной и несколько нелепой позе.

Она же, склонив голову набок, смотрела на него:

– Прости меня, мой господин, – совсем по-детски сказала она.

 – Это только мои мечты.

– Они мудры, – промолвил фараон, подходя к царице.

Он протянул ей руки и помог подняться.

– Я хочу научиться мечтать, как ты, – сказал Амонхотеп и глаза его улыбались. – А пока, прошу, расскажи мне о том, как живут люди там, откуда ты пришла.

Они сели рядом друг и с другом на жесткое ложе и Нефру начала свою длинную повесть о несчастных рабах, стойких и покорных, об аристократах, жестоких и скупых, о незаконных поборах чиновников, об их нежелании умерять свою жадность, о крестьянах, о жрецах… Амонхотеп порой не выдерживал и вскакивал с места.

Иногда в его глазах блестели слезы. О чем он думал? О правде, попранной людским невежеством? О том, что правда должна быть едина для всех? В тот момент он чувствовал, будто кто-то говорит внутри него. Может, это был сам Бог? И мог ли человек быть бескорыстен и чист душой?..

Китай.

Тотмий сидел за гончарным кругом и лепил на стенках глиняного горшка очертания человеческого лица.

Он был так поглощен работой, что не заметил, как отворилась дверь и вошел китаец.

– Чем это ты там занят? – спросил тот сверху.

Юноша, полный смущения, смял плоды своего труда в бесформенный комок.

– Мнешь, да? – веско сказал китаец, спускаясь по лестнице, – Напрасно. Так ты никогда не добьешься своего… Чего испугался? – Ласково спросил он, подходя к Тотмию.