Погорелое

Царь недобро на Продота зыркнул, поверил, что правду Стеш бает, жук, он жук и есть. Ничего не сказал царь, но руки Стешу развязать велел, да стрельцов за ним следом не послал.

Стеш домой воротился, суму чересседельную собрал, саблю наточил, да в кровать лег, только сон к нему не идет. Вертится он, да все думает, что люд обмельчал. Ведь зависть да ненависть оклеветать его заставляли, а все ради мелочи какой-то, ради выгоды собственной да из мести. Себя ему не жалко, он и рад, что делу доброму послужить может, силу свою испытать, а от подлости людской ему тошно.

Понял Стеш, что сна ему той ночкой все равно не будет, решил он утра не дожидаться, в ночь выехал. Едет, да все об том же думает. Места проклятые там бывают, где несправедливость большая случается. Вот и Погорелое это, поди узнай, что за беда там вышла. Да коли и узнаешь, разве поправить ее можно? Сделанного не воротишь, только надеяться и остается.

Думает так-то Стеш да в небо глядит. Ночь ясная, звезд над ним рассеяно, как песка в море. Каждая звезда – душа чья-то.

Пока живет она – небо освещает, а как помирает – за горизонт катится, да в дом к богам. А звезды той ночью все падают, думы тяжкие Стешевы еще мрачнее делают. Тут самая большая звезда с неба сорвалась, а Стеш и молвит ей:

– Передай ты богам, душа умершая, просьбу мою. Пусть не будет николи лжи да предательства, тогда и сел таких, «погорелых», тоже меньше станет.

Звезда до края неба докатилась, за горизонт опустилась, только не верил Стеш, что боги великие просьбу его выполнят.

Всю ночку ехал Стеш, а как утро настало – притомился, и конь под ним спотыкаться стал. Дорога через поле пустое идет, петляет да все хуже становится, в сон Стеша клонит. Решил он привал сделать, отдохнуть да поесть. Разнуздал коня, на траву кафтан бросил да на него и прилег, а глаза сами закрываются; не заметил Стеш, как уснул, да до обеда самого и проспал.

Просыпается он, солнце в самом зените стоит, так и смолит, пот вышибает, над травами воздух знойный дрожит. Конь его рядом бродит, а подле девка чернявая стоит, на голове венок из ромашек, платье на ней прозрачное, белое, как снег свежий, у царицыных платьев такой белизны не бывает, в руках коса, а ноги босые по щиколотку в землю ушли, будто вросла она, как деревце.

Понял Стеш, что русалка перед ним полевая, ржанка. Просто было на полюшко попасть, да мудрено теперь с него живым уйти. Девка косой замахнулась, вот-вот ударит, глаза у ней злые, огнем горят, посевы кровью оросить хотят.