Боги поневоле. Наследие Зевса

Производил впечатление мраморного, но имел в шаге от стен кайму глубокого черного цвета, каждый угол которого знаменовался завитушками, похожими на те, что вились по потолку; в центре же его имелось весьма стилизованное изображение не то звезды, не то солнца с шестью конусообразными лучами. В звезду был почему-то вписан треугольник, указующий своей вершиной на дальний конец зала; в треугольнике, очень боясь задеть макушкой низко нависшую люстру, гордо выпрямившись и озираясь по сторонам, стоял я.

Зал был полон народа. Нет, я не мог бы характеризовать количество присутствующих как «толпу», однако, достаточное их число все-таки наблюдалось и было представлено, в основном, стражей, замершей вдоль стен, как раз на небольшом пространстве между черной каймой на полу и стеной. Одеты они были ничуть не менее странно, чем те, что вели меня, но как мне показалось, более богато, и более… грозно.

Настороженные и суровые взоры их были обращены ко мне, внушая невольный трепет и вызывая общее, весьма неприятное и очень неуютное ощущение.

Моего слуха коснулся чей-то негромкий, быстрый говор, и я сразу забыл о страже, обращая внимание на то, что находилось в дальнем конце зала, и что рассмотреть было трудно из-за падающего из окон позади яркого света.

Смутно сумел я разглядеть небольшое возвышение, прищурившись, различил низкий диван на нем, заваленный невероятным количеством мягких подушек, и фигуру, вальяжно расположившуюся на них.

Возле дивана стоял невысокий сухощавый человечек, от которого мне виден был только длиннополый халат и шаровары, и что-то негромко объяснял на непонятном мне языке той самой фигуре.

Реакции последней я не слышал, да и не видел тоже. А вообще, говоря начистоту, я уже и не хотел ничего видеть. Ситуация действовала на нервы все больше и больше, мокрое платье противно липло к телу, ни одного слова из произносимых здесь я не понимал, и во мне начала подниматься горячая волна дикого раздражения, граничащего с бешенством.