Фейтфул-Плейс

* * *

В машине Холли всю дорогу беседовала с Кларой, шепча так тихо, что я не разобрал ни слова. На каждом светофоре я поглядывал на нее в зеркало заднего вида и обещал себе, что заглажу вину: раздобуду номер семьи Дейли, брошу проклятый чемодан у них на пороге и отвезу Холли спать на ранчо Линча. Я уже понимал, что ничего не выйдет: Фейтфул-Плейс и этот чемодан давным-давно дожидались моего возвращения и, заполучив меня, так скоро не отпустят.

В записке не было никакой девичьей патетики, Рози таким никогда не страдала.

Знаю, все это ужасно неожиданно. Пожалуйста, не надо думать, что я врала нарочно. Я все взвесила, это мой единственный шанс прожить жизнь так, как я хочу. Жаль, если мое решение обидит, расстроит и разочарует. Было бы здорово услышать пожелания удачи в новой жизни в Англии! Но если сейчас это слишком тяжело, я пойму. Обещаю, что когда-нибудь вернусь. До встречи, с большущей любовью, Рози.

Между минутой, когда она оставила записку на полу комнаты в доме шестнадцать, где мы в первый раз поцеловались, и минутой, когда она собиралась перекинуть чемодан через ограду и удрать, что-то произошло.

2

Не зная, где искать, Фейтфул-Плейс не отыщешь. Район Либертис веками разрастался, как сорняк, без всякой помощи со стороны градостроителей, а Фейтфул-Плейс – узкий тупичок, припрятанный в самой середке, будто неверный поворот в лабиринте. Улица находится в десяти минутах пешком от Тринити-колледжа и пафосных бутиков на Графтон-стрит, но в мое время мы не ходили в Тринити, а типчики из Тринити не совались к нам: район был не то чтобы сомнительный, но обособленный – заводские рабочие, каменщики, пекари, безработные да редкие везунчики с гиннессовской пивоварни с медицинской страховкой и вечерними курсами.

Либертис – “Свободы” – получили свое название сотни лет назад, потому что шли своим путем и жили по собственным правилам. На моей улице правила были такие: каким бы голодранцем ты ни был, будь добр в свою очередь проставиться в пабе; если твой дружбан ввязался в драку, оттаскивай его при первой крови, чтобы никто не уронил фасон; свой герыч на улицу не тащи; будь ты в этом месяце хоть анархо-панк-рокером, топай на воскресную службу и, что бы ни случилось, никогда ни на кого не стучи.

Я припарковался в нескольких минутах от дома и пошел пешком: незачем родне знать, на чем я езжу, и видеть детское кресло на заднем сиденье.