Земные пути

В таком месте – не проплыть, не пройти, ни на брюхе не проползти. Болотный дед караулит опущенные в прорву разбойные клады, прядут тину тонкорукие кикиморы да копошатся лохматые шишиги. Больше там ничего нет. Надоела жизнь – иди.

Всхлипнув, Ист повернул обратно.

Прогалина с лошадью возникла перед ним по мановению ока, словно и не вдалеке была, а поджидала за ближайшим кустом. Ист сел на кочку, решив умереть здесь, но больше с места не сдвигаться. Болели ноги, горело исколотое лицо. Хотелось плакать.

Где-то вдалеке завыл серебряный рог дер Наста.

Ист зябко поёжился и продолжал сидеть.

– Тоже не любишь железной дудки? – спросил сзади знакомый скрипучий голос.

– Это хозяин трубит, – ответил Ист, не оборачиваясь. – Вот поймает он меня, живого на куски распластает.

– Не-е… – возразил невидимый собеседник. – Не поймает. Я тебя раньше съем. Он потом распластает, что останется.

– Зачем тебе меня есть? – спросил Ист. Он изо всех сил прислушивался, но не слышал ни дыхания, ни стука сердца – ни одного из непрестанных шумов, которые выдают присутствие человека.

Не было сзади никого – один только голос.

Голос хмыкнул нечленораздельно и ничего не ответил – вероятно, вопрос показался ему неумным.

– Ты же со мной разговариваешь, – произнёс Ист, ни на что особо не надеясь. – Это только кёниг Фирн может сначала улыбаться, а потом зарезать ни с того ни с сего.

– Я тоже могу, – равнодушно сообщил голос.

– Всё равно, не надо меня есть.

– Почему?

– Стыдно. Я ещё не взрослый.

– Детёныши самые вкусные и есть, – поделился соображениями голос.

 – А трубачу было не стыдно в тебя ножами кидаться? Три сосны испортил.

– Ему можно. Он исконный маг, а маги сродни богам.

– Он не маг, а дурак, – в рифму ответил невидимка. Потом он заворчал и добавил удивлённо: – Ты гляди, какой червяк! Раньше тут таких не ползало.

Здраво рассудив, что ему позволено оглянуться, Ист повернул голову.

На валежине сидел человек. Не какое-нибудь семиглавое чудище при клыках и чешуе, а вполне обычный человек, только голый, грязный и, словно шерстью, заросший диким волосом.

В толстых пальцах пружинисто билась золотая нитка. Скручивалась в узел, распрямлялась, пыталась уязвить противника, вонзиться в грубую кожу. Но человек не выпускал золотую пиявицу, хоть и держал руку на отлёте, словно мальчишка, поймавший кусачую жужелицу.

– Это уже второй, – поделился соображениями лохматый. – Но первый был не такой крепкий. Я на него дунул, он ржой рассыпался.