В вихре времени

Прокофьич открыл дверь и стоял в почтительном ожидании.

Маша подала Николаю руку для поцелуя, избегая смотреть в глаза, но он держал её, пока не поймал ответный взгляд. Потом медленно поцеловал, наклонился к самому уху и прошептал: "Я надеюсь, мы скоро встретимся". Она неловко кивнула и юркнула в дверь.

В холле тускло мерцала люстра-медуза. В доме стояла ночная тишина – мама и брат уже спали, только в окнах отца она ещё с улицы заметила свет. Навстречу Марии выбежала горничная.

– Барышня, вас Степан Павлович просил зайти, как прибудете, – доложила Лиза, помогая раздеть пальто и еле удерживаясь, чтобы не зевнуть.

Маша, шурша длинным платьем, поднялась по лестнице к отцу и, предварительно негромко постучав, открыла дверь.

Кабинет был сделан в единой бордовой гамме с тяжёлыми портьерами и массивными глубокими креслами. В одном из них сидел Степан Павлович, с усталым видом просматривая документы. Его обычно лихо закрученные вверх усы сейчас поникли и свисали сосульками, подчёркивая складки рта.

– А, Машенька, пришла… Проходи, сядь рядом.

Она села в ожидании – отец редко приглашал её к себе в кабинет.

– Как тебе опера? Хорошо пели?

– Собинов был бесподобен, – улыбнулась Мария.

– А что у тебя с Елагиным? Вы встречаетесь?

– Мы виделись на ипподроме, а сегодня он пригласил меня в Большой театр. Вот и всё…

Отец задумался, помедлив со следующим вопросом:

– Он тебе нравится?

Теперь пришла очередь подумать Маше.

– Нравится, папа, но я ещё не поняла, как он ко мне относится.

– Машенька, да как можно к тебе относиться? Да за твою руку и сердце женихи готовы на турнире биться. Но мне он нравится больше всех. Ты хорошенько присмотрись к нему. Мы небедные люди, и нет необходимости выдавать тебя замуж за денежный мешок. Но в нашей стране благородный род, как у Елагина, значит очень много… Некоторые двери закрыты даже для нас, ты понимаешь?

– Понимаю, папа, но ничего не обещаю, – чуть раздосадовано ответила Маша, – не за мешок, так за дворянский герб, какая разница? Я ещё ничего не решила…

– Ну, хорошо, хорошо, поступай, как знаешь… – примирительно сказал отец, – твоя жизнь, тебе решать.

Мария поднялась и пошла к себе. В душе поселилось волнение, которого раньше не было. Никто её так не волновал, как Коля.