Целую тебя, мой Пьер

Как? Она вышла, а Дантес, значит, приехал не к ней?

Кликнув того же лихача, который словно её поджидал, Идалия вскочила в коляску и куда-то помчалась. Ланской ничего не понимал и в задумчивости продолжал наблюдать. Ждать пришлось недолго. К дому Полетики подъехал ещё один экипаж, из которого вышла дама. То, что это была не Идалия, Ланской понял сразу – слишком высокая… Но рассмотреть незнакомку он не успел – сумерки сменились почти полной темнотой. Единственное, что Пётр разглядел – дама была в плотной вуали.

– Ваше высокоблагородие, – вдруг услышал он за спиной шёпот Федьки.

– Тьфу ты, чёрт, – сплюнул Пётр, оборачиваясь, – напугал. Курьер был?

– Да, Пётр Петрович, вот письмо велел передать.

Денщик подал плотно запечатанный конверт с печатью канцелярии Его величества. Вот оно – наказание… Но как ни странно, волнения в душе Петра почти не было, словно переживания за свою любовь и радость, что не нужно от неё отказываться, пересилили неприятность, скрывавшуюся в этом пакете.

Он перешёл дорогу, чтобы идти за Кауркой, как дверь дома Полетики снова распахнулась, и оттуда выбежала та самая таинственная дама. За ней, как ошпаренный, выскочил Дантес. Широкий чёрный салоп не позволял разглядеть фигуру женщины, Ланской только успел отметить её высокий рост. Она быстро поймала лихача и уехала. А Пётр чуть не столкнулся нос к носу с молодым Геккерном, разглядев на его лице досаду, и тайно позлорадствовал, что свидание не увенчалось успехом – уж слишком коротким оно было.

Всё-таки странная история и непонятно, зачем Идалия это всё устроила? Ланской не находил ответа.

Однако вскоре его захватили другие мысли и другие хлопоты – государь отправлял его в Малороссию для наблюдения за рекрутским набором. Ехать нужно было завтра и, скорее всего, надолго, очень надолго.

Глава восьмая

Вот и кончилось её недолгое замужество.

Под мерное покачивание кареты, везущей их большую семью в Полотняный завод, текли и текли слёзы под вуалью, которую Наталья опустила на лицо, чтобы не пугать своим грустным видом детишек. Ехали они без кормильца, без мужа и отца, из холодного, не принявшего её Петербурга, в поместье, где она должна будет утешиться и начать новую жизнь.