Затерянный исток

Проходящая мимо молоденькая жрица бросила на Лахаму взгляд упрека и сжала губы.

– Что ты чувствуешь? – спросила Амина, опасаясь переступить дозволенное.

– Все-то тебе интересно…

– Нам дано испытать не все. Вот и питаешь себя драгоценностями чужого опыта.

– Чтобы не совершить того же?

– Чтобы узнать. Чтобы жизнь испить. Чтобы понять, – лицо Амины вырезалось из полутьмы блеском глаз.

– Ты думаешь, я чувствую сожаление о своей женской судьбе? О плодородной чаще, которой должна быть, но не буду из-за ноши власти?

Амина отвела глаза.

Они вышли под звезды. Выбившиеся из пучка на ее голове волосы сочились свечением на стыке лунного серебра извне и каштана ее родного цвета.

Лахама помрачнела.

– Не суди предписанным. Я чувствую лишь освобождение. И измученность. Не понимаю, как находятся женщины, делающие своим призванием ежегодные боли в сотни раз сильнее.

– Мне всегда казалось, что им особенно не приходится выбирать.

– Прежде это наделяло статусом… А в писцы шли кривые и хромые, не надеющиеся заполучить мужа.

Сейчас же прежнего почета роженицы больше не видят. Угасают древние культы проматери. Да и зубы себе нужнее.

10

Арвиум ворвался в низкий дом Хатаниш, оттолкнув ее престарелую мать. Заметался по комнате, где остались ее подушки, плед и глиняные сосуды для питья. На металлическом столике не было лишь ожерельев из ракушек.

– Они увели ее с собой, – посетовала мать, а в складках ее морщин затаилась влага.

Арвиум скорбно ссутулил внушительные плечи. Граница с Сиппаром испокон веков приносила местным горе.

– Ты же главный в войске. Ты следить за этим должен.

– Я племена усмирял.

Арвиум припомнил одурманивающие встречи на исходе сумерек. Припомнил и то, как спас ее под упавшей колонной, когда в восточную область Уммы вторглись кочевники. Эти земли никогда не были спокойными. Арвиум недоумевал, почему селяне не оставят их опустевшими. Пусть займут эти земли беглые, которым больше нигде не рады.

Воспитаннику дворца, не помнящему родины, невдомек было, что в людях поколениями тлеет нежность к лелеемой почве, жирной после разлива рек и сухой в летний зной.

Чем ближе к восточной границе, тем скованнее были девицы, тем больше довлел над ними вердикт семьи и соседей. Хатаниш будто ненавидела его за легкость ступания по жизни, а он был слишком ослеплен зноем и вкусом, чтобы оглядываться на нее.