Пока я спала

Залипаю на утопающие в облаках поля Тосканы, вспоминая пронизывающий ветер, который еще долго откликался першащим горлом, провожу пальцами по яркой станции стокгольмского метро, прозванной “входом в ад” и останавливаюсь у цветущей сакуры на горе Фудзи, запечатанной под стекло. Сердцебиение учащается еще на десяток ударов в минуту. Я собиралась туда только следующей весной. Добралась.

– Удивительно, – выдыхаю, очарованная. Какой удачный кадр, невероятный.

Меня захватывают эмоции, глядя на пастельные цвета, в которые окрасилась природа.

Многослойное небо, воскрешение жизни в нежных цветах, остроносый храм на горе. Я была там, чувствовала сладковатый запах цветения, дурманящий восторг атмосферы. Уверена, если я очень постараюсь, смогу все это вспомнить. Прикрываю глаза для большего эффекта и моделирую фотографию в проекции, пытаюсь представить, где стою, кто со мной рядом, сколько кадров использую, чтобы поймать лучший вид. Но все это лишь игра воображения, ничего не просыпается. Воспоминания все так же спят мертвым сном.

Словно я наглоталась феназепама.

Поджимаю губы от раздражения и распахиваю глаза.

Где этот хваленый оптимизм, на который все уповают? Сейчас во мне только злость.

– Красиво, – разносится приглушенное сзади.

Я дергаюсь и подпрыгиваю на месте. Этот мужчина не только неразговорчив, как тибетский монах, но и обладает способностью передвигаться бесшумно, словно ниндзя. Какие еще таланты сокрыты в этом не примечательном на первый взгляд человеке?

Кидаю на него мимолетный взгляд из-за плеча и снова смотрю на фотографии.

– Это мои, – утверждаю, а не спрашиваю.

– Мне нравится, – обходит меня по дуге и останавливается возле Гальштата в сумерках.

Не самая любимая мной работа. Странно, что решила выделить ей такую почетную роль – скрасить унылый фасад безликой квартиры. Как красиво здесь смотрелись бы мои любимые ч/б мужчины… Скольжу взглядом по комнате, будто примеряясь, и натыкаюсь на серые грозовые глаза. Кажется, этот йети заглядывает в самую душу и считывает мои мысли на раз-два, но я не смущаюсь.

Выдерживаю тяжелый взгляд и спрашиваю, отвлекая от этой странной игры:

– Почему не повесили их?

Миша набирает в легкие воздух, проводит рукой по лицу и отворачивается.

– Не знаю, – ведет плечом.

Ощущение, что он хотел сказать что-то другое.

Заводит руку за голову, потирает шею, отступает на шаг. Впервые мне кажется, что я его пугаю. Забавная мысль. Такого огромного и сурового и пугаю.