Смерть длиною в двадцать лет

Не обязательно, что мы что-нибудь найдем, но это должно быть сделано.

Пеллетер, конечно, предпочел бы допросить заключенного лично, но он видел инцидент собственными глазами, и пострадавший, вполне возможно, и впрямь ничего не знал. В любом случае, с этим можно было подождать.

– Хорошо, пойдемте, – сказал Пеллетер и посторонился, чтобы пропустить Фурнье вперед, но потом остановил его. – А что начальник тюрьмы говорит обо всех этих случаях поножовщины?

– Обо всех?

– Надзиратель сказал, что таких случаев было за этот месяц по меньшей мере четыре.

Фурнье нахмурил лоб и прищурился.

– Если вы посчитали и Меранже, то этот случай третий из мне известных. К тому же Меранже, как нам известно, зарезали за пределами тюрьмы.

Летро хотел вмешаться в разговор, но Пеллетер остановил его жестом.

– Но вы, разумеется, свяжетесь по телефону с начальником тюрьмы и доложите ему о происшествии? – сказал Пеллетер.

– Начальник тюрьмы оставил меня здесь за главного, поскольку я полностью способен его заменить.

– Ну да, конечно.

На это Фурнье ответил коротким кивком и вышел за дверь.

Летро подступил к Пеллетеру вплотную и тихо спросил:

– Что здесь происходит?

– Заключенного пырнули ножом.

– Я знаю, что заключенного пырнули ножом, но…

– Тогда, значит, ты знаешь то же, что и я.

Фурнье уже ушел вперед и поджидал их у следующей двери. Серые каменные стены тюрьмы хранили угрюмую бесстрастность.

Камера Меранже выходила узеньким окошком на близлежащие поля. В ней хватало места только для железной койки и стального унитаза. Фурнье нетерпеливо ждал в коридоре, листая свою папку, Летро с порога наблюдал, как Пеллетер осматривает комнату.

Малочисленные вещи Меранже так и лежали в коробке на постели с тех пор, как Фурнье проводил здесь осмотр. Три книги – Библия и два детективных романа, походный шахматный набор, какие-то камешки причудливых форм, скорее всего подобранные с земли внизу во дворе, засушенный цветок и тоненькая пачка писем, перевязанных бечевкой.

Письма все были написаны одним и тем же женским почерком, с годами становившимся все более уверенным. Писем было в общей сложности четыре. Последнее – двухмесячной давности:

«Отец!

Это нечестно с твоей стороны быть таким требовательным. Ты даже не представляешь, чего мне стоит совершать эти визиты или даже просто писать эти письма.