Врата Мертвого дома

Фелисин почувствовала на себе его взгляд.

– У тебя кровоподтеки в легких и несколько ребер сломаны. Какая там трубка! Чай подойдет? Настой дурханга.

– Только сделай покрепче.

Услышав, как он наполняет чашку водой из бочонка, Фелисин закрыла глаза.

– А неплохую историю ты сочинила, девочка, – сказал Геборик. – Прикинулась сиротой. Повезло тебе, что я быстро соображаю. Похоже, что теперь Бенет тебе поверил.

– Зачем? Зачем ты мне это говоришь?

– Чтобы успокоить. Мне кажется… – старик подошел к кровати, сжимая между культями чашку с водой, – он, скорее всего, снова включит тебя в игру, девочка.

– Я… я тебя не понимаю, Геборик.

Он смотрел, как Фелисин подносит чашку к губам.

– Ну что ж, – проговорил историк. – Это и неудивительно.

Гигантская стена песчаной бури спустилась с западных склонов Эстарских холмов и теперь с мертвящим воем приближалась к береговой дороге. Хотя такие бури были редки на полуострове, Калам уже сталкивался с ними и испытал на себе всю ярость стихии.

Жеребец заупрямился, когда всадник направил его вниз по крутой обочине. Ну не странно ли, что такой мускулистый и норовистый зверь слишком любил удобства? Песок был горячим и ненадежным, полным коварных провалов. Не обращая внимания на то, что конь возмущенно фыркал и тряс головой, Калам направил его в долину, а затем пришпорил и пустил быстрой рысью.

В полутора лигах впереди находилась Ладрова пристань, а за ней, на берегу пересыхающей на лето реки, высилась Ладрова крепость. Калам не собирался там останавливаться, но придется, коли не будет другого выхода. Командующий фортом был малазанцем, и гарнизон тоже сплошь состоял из малазанских солдат. Лучше бы, конечно, постараться обогнать бурю и снова выйти на береговую дорогу за крепостью, а оттуда двинуться дальше на юг через деревню Интесарм.

Стонущий охряный вал затянул горизонт по левую руку от Калама и заметно приблизился. Холмы скрылись из виду. Глухая мгла заслонила небо. Вокруг раздавались хлопанье крыльев и визг перепуганных ризанов. Прошипев проклятие, убийца снова пришпорил жеребца и припустил галопом.

Хотя Калам и не слишком жаловал лошадей, этот конь был просто великолепен: казалось, он играючи плывет над землей, несмотря на то что наездник ему попался, прямо скажем, так себе.