Гальт

Замухрышка закинула лямку, подобрала сверток с едой, так и оставленный на земле, и двинула следом.

– А для кого ты еще придумала прозвища?

Дождавшись, когда Замухрышка с ней поравняется, Лилия продолжила разговор.

– Нахальная мышь.

Лилия остановилась на месте и обернулась. В ее глазах горел восторг, а на щеках – стыд. И то и другое ей шло.

Она обвела взглядом павильон и завидела в дальнем углу Незабудку. Лишенная патронажа, та выглядела потерянной и серой. Лилия приложила кулак к груди и выкинула палец, как бы невзначай указывая в нужном направлении.

– Ага, – отчетливо ответила Замухрышка.

Снова покраснев, Лилия поспешила вернуться к прогулке.

Теперь она поминутно указывала подруг, а Замухрышка перечисляла первое, что приходило в голову, не скупясь в выражениях. Лилия оставалась в восторге. Она вошла в раж и опережала Замухрышку, выказывая не слишком много уважения к подругам. Но тут ее одолела совесть и, снова резко остановившись, она задалась вопросом.

– А я?

Замухрышка взглянула в ее широкое лицо. На материны серьги, что качались двумя подковами в такт обильному смеху, то звеневшему колокольчиком, то отдававшему тревожным набатом. Не невеста, – пронеслись в голове самые страшные для подруги слова. И самые добрые для Замухрышки. Но ведь не поймет, дуреха. И не простит.

– Самый длинный приютский нос.

Улыбка сошла с ее лица. А потревоженный обидным прозвищем нос чуть двинулся, слова эти сопровождались скверным запахом.

– Шутки у тебя. Под стать рукам.

Она сорвала с плеча Замухрышки трость и была такова.

Замухрышка рассматривала ногти. Сплошь покрытые скорлупой из грязи и трещин, они казались накладными. Замухрышка задумалась и представила себя в келье невесты, старательно приклеивающей ноготок к ноготку облупленные свои скорлупки. Если бы такой же скорлупой не покрылась кожа в уголках губ, она сумела бы улыбнуться.

– А ну, снимайте, живо!

А вот подвижность слуха никуда в ней не делась.

Замухрышка подобралась и обхватила покрепче черенок. Осмотрелась.

Невест как будто ураганом разбросало. На дорожке павильона возвышалась фигура наставницы, затянутая в серое. Воротник сильнее обычного впивался в кожу и душил; или это гнев оживил её лицо, добавив чуть краски.

Пред ее ликом застыла Фиалка, ничуть не уступая патронессе ни статью, ни гневом.