Безымянная скрипка

 – Да, Виктор, не всегда сказки бывают с очевидным финалом – и не обязательно с чудесами. Разве мало того, что они встретились и были счастливы?

24. Болеть плохо

Я проснулся в холодном поту от звонка будильника. Светящийся прямоугольник телефона надрывался на противоположной стороне кровати, я тянул руку на ощупь. Тело не слушалось, я пытался выковырять телефон из-под простыней – только чтобы он заткнулся.

Наконец, я выключил будильник, отшвырнул устройство в сторону – и оно вновь потерялось где-то в одеяле.

Сон прошел, но неестественная тяжесть осталась, было трудно дышать и сглатывать, горло распухло. Голова раскалывалась, кости ломило, и я лишь застонал, уткнувшись носом во влажную подушку. Я подтянул колени к груди, накрывшись одеялом, было то холодно, то жарко.

Вчера на ночь я выпил виски – но не помнил, сколько. Сейчас я чувствовал себя паршиво – и вовсе не от похмелья.

«Болеть плохо», – мысленно заключил я, закашлявшись.

В мой первый год бродяжничества в Вене я перепробовал, кажется, все варианты ночевки – от бараков и заброшенных зданий до картонной коробки.

Я застудил себе все, что можно, я провел в бреду около недели, которая казалась вечностью, настоящим путешествием в ад – из девяти кругов, как у Данте. Я искренне думал, что сдохну и не переживу зиму… Только спустя пару лет я узнал, что это у этого прихода с просмотром мультиков было название – пневмония, и что по одиночке бродяги выживают намного реже, чем группами – потому что теплое тело рядом хоть как-то греет.

Я не запоминал имен и кличек, меня редко использовали в качестве теплого тела, но я за год выучил, где и с какой частотой для бездомных организуют ночлежки и обеды, и где можно погреться у горящей бочки, на которой кто-то жарит вонючую крысу.

Страшные истории про людоедство я только слышал. При мне ни разу никого не съели – только били или имели. Я бегал быстро, даже когда мочевой пузырь был переполнен, а от холода испражняться было больно.

Были моменты, когда я жалел, что сбежал – и кусал кулаки, чтобы не орать от отчаяния, подступающего от пустого желудка к горлу фантомной рвотой. Я сбежал, потому что не мог выносить издевательства подростков-хулиганов, чаще – над беззащитной мелюзгой, реже – надо мной; я не понимал странную логику воспитателей, отказывающихся делать из детей полноценных людей, а не агрессивных, но покорных зомби.