Двадцатое июля

– О чём задумались, Курков? – Скорцени поглощал пищу быстро, механически. Как животное, которое не утоляет голод, а вталкивает в себя еду про запас.

– Я бы хотел сходить в церковь.

Над столом нависла тишина. Шталь расхохотался.

– Наш новый друг верующий? – Фихте по-новому, с удивлением, посмотрел на русского. – А я думал, что всем большевикам Сталин запретил верить в Бога.

– Меня в детстве крестила мать. В католическом храме. Тогда ещё Советского Союза не было.

– У меня, лично, такое ощущение, что Советский Союз был всегда.

– Точно так же, как в Германии каждый первый – сотрудник гестапо.

– Что… – Шталь вскочил с места и вцепился в отвороты кителя Куркова.

– Сидеть. – рявкнул Скорцени. – Здесь вам не казарма.

– Так утверждает Советская пропаганда. – Сергей оправил обмундирование.

– Браво! – Хеллмер похлопал русского по плечу, – Ай да московский медведь.

– Благодарю за комплимент, но я не хочу быть врагом кого-либо из вашей команды, господин капитан. – тут же отреагировал Курков.

– У вас, мой друг, на это не хватит времени. – Скорцени окинул взглядом присутствующих, – Впрочем, сегодня можете покинуть нас. Вы хотели помолиться? Лютц, мой адъютант, объяснит вам, где это можно совершить, и как туда добраться. У вас четыре часа. В девятнадцать ноль – ноль вы должны быть в казарме.

Когда Курков покинул отдельный кабинет, который занимали офицеры, Скорцени в гневе навис над Шталем:

– Эрих, если бы я не знал вас, как боевого офицера, то принял бы за тыловую крысу, сводящую счёты с первой попавшейся жертвой.

– Мой командир, я не верю ему.

– А кто тебя заставляет верить? И я ему не верю. Скажу больше. В скором времени ни я, ни ты его не увидим. Но сейчас он мне нужен. Так что, терпи.

– Он работает на Сталина! Я уверен в этом.

– И хорошо. – Скорцени прищурился. Шталь, глядя на него, понял: командир задумал новую, дьявольскую, как он говорил в таких случаях, игру. – Если наш друг работает на НКВД, или как там называют их службу безопасности, то мне это только на руку. – штурмбаннфюрер поднял бокал, – Прозит!

Шталь пить не стал:

– Простите, господа, но я вас тоже покину. Боюсь, наш русский гость может потеряться в уличных лабиринтах Берлина.