Криминальный талант

Недавно в местной газете была статья о Юркове, где говорилось, что его жизнь – это следствие. Рябинин мог подписаться под этим. Юрков думал и говорил только о следствии. Правда, было небольшое исключение – садовый участок, но он шел после следствия.

– Клубника-то у тебя не сгорела? – спросил Рябинин.

– Поливаю, – нехотя ответил Юрков, потому что рябининские вопросы сочились иронией, как сосна смолой.

– Слушай, посеял бы ты вместо клубники опийный мак, а?

– Зачем?

– Я никогда не вел дел по двести двадцать пятой статье.

Ты бы посеял, а я бы вел против тебя следствие.

Юрков даже не ответил – юмор пролетал мимо его ушей, ничего не задевая. Рябинин никак не мог понять, почему все-таки Юрков заходит к нему ежедневно, а то и несколько раз в день, словно его притягивали эти шпильки и насмешки.

– Ну и жара, – повторил он, – допрашивать невозможно.

– Да, – согласился Рябинин, – в жару допрашивать плохо.

– Трудно дышится.

– Плохо смотрится свидетель.

– Очки потеют? – поинтересовался Юрков.

– Нет, свидетели.

Юрков посмотрел на него внимательно, словно спросил – опять шутка?

– Опять шутка?

– Вполне серьезно, – заверил Рябинин.

– Ну и пусть потеют, – осторожно возразил Юрков, еще не совсем уверенный, что это не розыгрыш.

Вот теперь Юрков усмехнулся. Это был второй парадокс, которого не мог понять Рябинин: когда он шутил – Юрков окостенело замолкал; когда он говорил серьезно – Юркова начинал одолевать смех.

– Это твои штучки, – все-таки не согласился Юрков.

– Почему же штучки… Я тебе сейчас объясню.

Юрков подозрительно прищурился, словно Рябинин сказал ему не «я тебе сейчас объясню», а «я тебе сейчас устрою».

– Ты видел когда-нибудь телевизор? Ах да, ты же смотришь футбол-хоккей. Так вот: изображение на экране, а образуется оно за ним – там целая куча винтиков, диодов и всяких триодов. Представь, помутнело стекло. И сразу плохо видно. Так и человек. Мозг, психика – это диоды-триоды.

Лицо – это экран. И этот экран должен быть чист; чтобы я видел: покраснела кожа от волнения или побледнела, или вспотел человек, или стал иначе дышать… Я уж не говорю про более сложные движения. А в жару лицо пышет, как блин на сковороде. Какие уж тут движения. Откуда я знаю, отчего свидетель красен – от моего вопроса или от жары?

Юрков молчал, собирая на лбу задумчивые складки.

– Может, и верно говоришь, – наконец сказал он, – да уж больно ехидно.