Свет венца

 – Будем откровенны: и ты и я, оба понимаем, Моисей занимал не своё место. Ну, какой из Соломоновича был руководитель ЧК, карающего органа революции, если его постоянно, чуть ли не за шкирку, приходилось заставлять подписывать постановления?

– Имеешь в виду дело Михайловского училища? – Произвёл «пробный выстрел» Глеб Иванович, однако тот оказался холостым. По крайней мере, Зиновьев сделал вид, будто не услышал в вопросе Бокия дополнительного смысла.

– И не только. Моисей спёкся. Я это ещё в июле заметил. Из него будто весь дух вышел.

Хорошо, ты и Варвара оказались под рукой.

Точнее, мысленно усмехнулся чекист, хорошо, что под тобой оказалась Варвара.

– Успели урегулировать ситуацию. – Закончил мысль Григорий Евсеевич. – А если б не успели? Представляешь, что бы сейчас творилось на улицах Петрограда и губернии, в связи с покушением на Ильича, не очисти мы город от той мрази? Молчишь? Правильно молчишь. Теперь о главном. Судя по всему, Совнарком примет решение о красном терроре по всей стране. По крайней мере, я на то надеюсь, даже отослал в Кремль своё мнение по данному вопросу.

Но когда, то произойдёт, неизвестно. Пока только слухи бродят, а слухи, как известно, к делу не пришьёшь. Потому, имеется предложение. Считаю, Петроград, как город революции, должен стать авангардом в данном деле. И первым начать работу по очищению улиц от контрреволюционного элемента.

– Хочешь перед Советом поставить вопрос о введении террора в Питере, не дожидаясь постановления СНК?

– Именно! И надеюсь на твою поддержку.

Что-то смущает? – Вскинулся Председатель всего и вся. Его колкий, цепкий, пронзительный взгляд вцепился в душу чекиста. Глеб Иванович сделал попытку отвернуться, однако, не смог: зрачки Зиновьева, казалось, загипнотизировали его.

И Бокию стало страшно. Противно и страшно.

Он вдруг вспомнил допрос Риксом князя Меликова. От недавно увиденного холодный пот снова прошиб чекиста. Не умом, сердцем, внутренностями, телом почувствовал: откажет сейчас в помощи Зиновьеву, завтра привинченный к полу табурет в допросной камере будет греть его зад.

От последней мысли и стало противно.

Господи, болью ударило по вискам, до чего дожили? Сами себя, своих начали бояться. В четырнадцатом, помнится, спорил с Леляевым, меньшевиком, о том, что, мол, мы умные, начитанные, ни за что не повторим опыта Французской революции. Мол, гильотина не наш метод, усвоили исторический опыт… А на деле? Хрен два, что мы усвоили. Всё забыли. По новому, своему, кругу пошли.