Дуракам всегда везёт

 – Крыша течёт или окон-дверей нет? Может, пол провалился? Подгнил, может? Совсем ведь задарма отдаёт. Да ещё с садом-огородом. Странно.

– Так он сюда не воротится больше. И два сына тоже, – Игорь-Гаврюха достал пачку «севера» и щелчком вышиб папиросу. – А без хозяев дом пропадает за год-два. В землю уходит. Трескается, крыша сползает, полы гниют. Жить в доме положено. Тогда и он живёт. Ну, и жалко ведь. Сам же строил с батей на пару. Да ведь и живое это существо – любой дом. В каждом – свой домовой, добрый человечек.

Хранитель. Тоже людского рода он, только из другой жизни. Мы её не видим и не чуем. Она рядом идёт с нами

.

Приехали в сумерках уже. Солнце, только вот ещё минут десять назад висело как сковородка раскалённая в полуметре над горизонтом, а вдруг вроде яблока от ветки – оторвалось от неба и рухнуло, завалилось за Землю, оставив над собой дрожащую бордовую полосу-окаёмку вокруг поверхности. Несколько невидимых больших и маленьких собак прямо-таки обалдели от счастья облаять чужих.

Они же – гости очень редкие теперь. Тявкали они самозабвенно, виртуозно, с придыханием и стонами. Причём, заливаясь, брали такие высокие ноты, что им бы позавидовали лучшие обладательницы редкого колоратурного сопрано.

– Во, кому сейчас плохо. Собакам. Хуже, чем людям, – грустно сказал Серёга, молчавший всю дорогу. – Кто при хозяевах, тем нормально. Без собаки жилых дворов не бывает. А вот которые брошенные, те мученики. Им-то за что наказание? Верным и невинным? Ни еды, ни погладить тебя некому.

Те, кто не уехал, сироток подкармливают. Молодцы. Люди в Ветровке всегда путёвые были…

Гаврюха резко свернул с дорожки по-над домами и Колыванов сквозь разметавшиеся стволики сирени разглядел светящую известкой стену низкой мазанки, к которой прилип дощатый забор с калиткой между двумя серыми, толстыми, вколоченными в землю брёвнами. На калитке желтела широкая и большая медная щеколда с сыромятным ремнём, которым её и открывали. Подергал он за ремень, потарахтел щеколдой, но только минут через пять в окне маленьком, выходившем стёклами на забор, появился свет, а вместе с ним и дед седой в белой нательной рубахе и в кальсонах.

Створки окна открылись и прокуренный голос сказал сонно.

– Свои, так открывай, заходь, а чужие, так какого рожна надо тут? Берданку возьму, так год потом дробь выковыривать будете, если насмерть не зашибу. А я могу, мать вашу!

– Это я, дед Иван! – крикнул Игорь. – Остальные со мной.