Аллея всех храбрецов

– Не слушай их, – утешал его Вадим, – у них двухнедельный кризис жанра, и в результате они выздоровеют или отомрут. А ты у нас – новорождённый и у тебя всё впереди.

«Сочувствие – низость», – считал прежде Мокашов, но теперь ему как раз не хватало сочувствия. По крохам собирал он его с разных сторон. Вначале он многого не понимал. Деловые бумаги и отчёты писались особым птичьим языком: УМРД, СУБК, ИД. Выручил Вася. Он как-то молча уселся в углу и долго писал, поднимая глаза к потолку, а в результате вручил Мокашову список сокращений.

Изредка приходя в отдел, Вася одинаково начинал:

– Как дела, настроение, состояние? Клепсидрой себя не чувствуете?

– От чего клепсидрою, Вася?

– А время течёт через вас.

– Что вы, Вася, в этом-то муравейнике.

– Вы многого не видите, и мир вам муравейником кажется. А в муравейнике собственная система и её с ходу не понять.

– Зубрить приходится.

– И хорошо, а то в двадцать пятом – сплошные открытия. Время от времени начинается: мы – молодцы и открыли… А разберутся, оказывается, Клеро, тридцать четвёртый том, в сноске.

– А как? Подскажите, Васенька? Что нужно прежде всего?

– Скажу вам: многое. Не ошибиться, например.

– Ни разу? Как же?

– А проверять некому. Ошибающийся выбраковывается. И каждый раз требуется решать: когда, с кем и как? И дело в пропорции.

– А Невмывако? Пётр Фёдорович? Кто он?

– Невмывако – по анекдоту. Знаете, «На солнце летим». Есть такой анекдот.

Его пути с Невмывако практически не пересекались. Невмывако подписывал служебные на вход и выход, заявки на пропуска и детали, оставался вечерами, хотя забот ему едва хватало на день, и, расхаживая по коридору, останавливал проходящих.

– Над чем работаете, Борис Николаевич? – спрашивал он Мокашова.

– Над собою, Пётр Фёдорович.

Он пробовал было подключиться к объектовой работе, но Вадим его охладил:

– Не время ещё. Потерпи.

Только он видал, как рядом крутились «сапоги». В жизни он часто поступал всему наперекор. В институте перед распределением говорили: «не попасть к Викторову», а он загорелся непостижимым. И вот он здесь. Хотя, может, ещё и не созрел для настоящих дел. Но у него получится. Случалось, в институте за ночь просекали сдаваемый предмет.