Магнолии были свежи

Аньезе все еще казалось, что у нее была маленькая дочка, которой все так же было десять лет, и она носила забавные косички, зачесанные за уши.

Но Мадаленне было двадцать, и тяжелые косы немного оттягивали голову, и проблемы нельзя было исправить одним жженым сахаром. Мадаленна не напоминал об этом маме, позволяя ей представить, что все как прежде, и только сильнее прищуривалась, чтобы соленые слезы не испортила ей блузку.

– Не надо, mia cara (пер. с итальнск. – «моя дорогая»). Не надо плакать.

– Я не плачу.

Она и правда никогда не плакала. Сначала не позволяла, а потом отвыкла и даже при желании не могла выдавить из себя ни слезы – глаза были сухими, словно песка насыпали.

– Не обращай внимания. Ты же знаешь Бабушку.

Мадаленна кивнула, и они замолчали. Утро было красивым – солнце заливало зеленый газон, и звуки сердитого моря доносились до веранды. Сейчас оно, наверное, клубилось белыми барашками, а волны рушили все песчаные замки, заливая водой ямки.

Когда Мадаленна была маленькой, она часто ходила на пляж и откапывала ракушки, обвитые водорослями, а потом плела из них гирлянды, развешивая по стенам.

– Мама, – она набрала в себя побольше воздуха. – Мы должны уехать отсюда. Не сейчас, но потом.

Аньеза ничего не сказала, и Мадаленна почувствовала, как внутри у нее что-то ухнуло. Раньше мама всегда торопливо говорила, что Бабушке необходим уход, что ее нельзя оставлять одну, а сейчас она молчала и тихо кивала головой. Значит, она тоже; она тоже была на тонкой грани.

– Милая, поезжай в теплицы. – Аньеза мягко оттолкнула ее от себя и поправила ленту в волосах. – Мистер Смитон тебя уже заждался.

– Ты уверена, что…

– Уверена, уверена. Только постарайся вернуться до обеда, хорошо? И если увидишь Джона, то приводи его к нам. Бабушка будет рада его видеть.

Мадаленна кивнула. Ей надо было бы остаться рядом с мамой, переждать эту бурю и очередной приступ самодурства, но она чувствовала, как задыхается, и сделала шаг по направлению к воротам.

Мама не будет несчастна; мама спрячется в своей комнате и сошлется на мигрень; мама будет в безопасности.

Мадаленне было двадцать лет, но она бежала изо всех сил, только чтобы не видеть ненавистного белого дома и тяжелых кованых ворот с вензелем «С». Это дом никогда не был ее домом, и она старалась не думать, каково это – жить без верной конуры, где можно было зализать побои и раны.

Мадаленна бежала.