Магнолии были свежи

Ей вдруг захотелось стукнуть кулаком по одной из этих мраморных колонн, чтобы они рассыпались в прах, а потом взять маму и убежать подальше из этого ужасного дома с пошлыми и вульгарными мыслями. Как ее Бабушка могла все превращать в гадость одним своим взглядом, Мадаленна не понимала и даже не хотела знать. В Мадаленне горели страшным пламенем те года, которые она жила бок о бок с этой женщиной, и это пламя грозилось врываться и спалить все дотла.

– Действительно? Но ведь, бабушка, я и так уже живу в доме у постороннего человека.

– Что ты хочешь сказать? Я тебя не понимаю, Мэдди.

– Я имею в виду вас, бабушка. Я же живу в доме на казенном счету, следовательно, у постороннего человека. – внутри Мадаленны клокотала злость, и она с трудом сложила вышитую салфетку. – Благодарю за завтрак.

Стук ее ботинок раздавался по всему холлу, пока миссис Стоунбрук не обрела снова своего голоса, и в адрес Мадаленны не полетели обидные слова. Она привыкла; привыкла и к тому, что ее называли несчастным плодом мезальянса; привыкла к тому, что старуха постоянно сетовала на то, как их род выродился из-за примеси итальянской крови – все это не было ново, но разве кто-то сказал, что от этого стало легче?

Мадаленна фурией пронеслась мимо Фарбера, хотя каждый раз останавливалась и спрашивала результат вчерашней игры; пронеслась она и мимо старой Полли, что-то пробормотав о хорошей погоде.

Ярость душила Мадаленну, и подвернись ей сейчас под руку какая-нибудь дощечка или палка, она непременно запустила бы ей в какую-нибудь дорогую вещь, чтобы та разбилась вдребезги, а Мадаленна бы еще и раздавила остатки былой роскоши каблуками.

Она перевела дух только тогда, когда выбежала на веранду. Тут, в горшочках рос душистый горошек, и Мадаленна уткнулась носом в зеленую траву, вдыхая сладковатый запах и стараясь проглотить злые слезы. От них все равно не становилось легче, только голова набухала.

Ей надо уехать, билась в голове мысль; ей надо уехать, и ни дня она не останется здесь.

Она не заметила, как кто-то ее обнял и прижал к себе, что-то тихо напевая на итальянском. Мама.

Она всегда была рядом в такие минуты; всегда успокаивала, гладила по голове и угощала спрятанной конфетой.