Магнолии были свежи

 – Это не твои мысли! Такое стыдно сдавать, в особенности мистеру Гилберту. Ты не можешь думать… вот так!

– Зато другие могут.

– Другие это не ты. Ты должна писать о том, что думаешь и знаешь сама. Иначе это все будет вранье.

– Мама, – медленно начала Мадаленна. – Я всегда была откровенна с мистером Флинном, и у меня всегда были хорошие оценки. Я была отличницей и получала повышенную стипендию, и только сейчас понимаю, как мне повезло. Всем остальным приходилось врать, постоянно что-то придумывать. Вот и мне стоит попытаться.

– Но твой мистер Гилберт…

– Он не мой мистер Гилберт. – прервала ее хмуро Мадаленна. – Мы с ним незнакомы. Я знала хорошего товарища мистера Смитона, с которым мы часто вели занятные беседы об искусстве и смысле жизни. Сегодня я встречу другого человека, моего преподавателя, которого увижу первый раз в жизни. И единственное, что меня волнует – получить оценку выше среднего.

– Но вы знакомы, Мадаленна! Хочешь ты этого или нет, но ваша встреча состоялась, и он будет тебя оценивать по твоим прошлым словам и сравнивать вот это, – Аньеза потрясла листком.

 – С твоими прошлыми убеждениями.

– Пусть сравнивает. Это будет значить только одно – он не профессионал.

Аньеза могла многое сказать, вот только, когда она собралась, оказалось, что все слова куда-то делись, и в воздухе повисла тишина. Разумеется, ее дочь можно было похвалить, она не витала в эмпиреях и думала практически – о своем аттестате, о деньгах, о будущем, но Аньезу не покидала мысль, что она где-то упустила в воспитании важную деталь, и теперь пришло время пожинать плоды.

Прагматизм Хильды постепенно вытеснял сентиментальность и восторженность девушки с итальянского острова, и что можно было сказать на это? Мадаленна думала о своей жизни, и Аньеза оставалось только развести руками и не представлять, как та будет плакать, когда в глазах мистера Гилберта покажется удивленное разочарование. Надо будет приготовить побольше ромашки и носовых платков.

– Что же, – Аньеза неторопливо поднялась с кресла и выпустила непослушные завитки Мадаленны на лоб.

 – Тебе виднее. Спускайся завтракать, не беспокойся, Хильды еще не встала.

Мадаленне показалось вдруг, что мама права. Что ей действительно стоит выбросить свое второе эссе в камин и позабыть об этом кошмаре, но едва она выдохнула: «Мама», мамы уже не было. Она скрылась за дверью, и, спускаясь по лестнице, не было слышно ее веселого голоса и звуков песни из «Поющих под дождем». Мама ее осуждала.