Холодное лето 1402-го. Том 2

Трудновато, знаете ли, оставаться православным лишь на Пасху, если демоны, живые мертвецы и куча еще неизвестно чего и в самом деле есть. Особенно, если кое-кто из них уже пробовал тебя сожрать. И хорошо хоть неудачно…

В общем, решив не встречаться с уцелевшими людьми барона, наши тогда собрались по-быстрому пограбить, и свалить еще до рассвета. Но без помощи пленника такое было не провернуть. Замок – это все же не двухкомнатная «хрущевка», втроем там можно месяцами безрезультатно шариться.

– Но и барон ведь все расклады прекрасно понимал, поэтому сдался только по необходимости и собирался крутить хвостом.

Без пыток вопрос было не решить, ну мы и начали его пытать, – развел руками Вовка. – А он соглашается отдать лишь один из тайников. Да и то – если поклянемся не жечь замок. Нет, называет этот клад он, конечно, «сокровищницей…»

В том тайнике оказалась целая гора серебряной посуда, но ни одной монеты, поэтому даже очень доверчивый человек засомневался бы, что это вся родовая сокровищница болотных баронов-разбойников.

– Стали мы пытать дальше – он ни в какую, а время-то к рассвету… Тут я хотел напугать, говорю: ну и на кой ты нам такой жадина, тогда прощай! И Карл ему тут же раз и, не говоря худого слова, горло от уха до уха… Барон с одной стороны пучит глаза и пытается что-то сказать напоследок, а у меня горло целое, но я ровно с тем же видом напротив стою. Чуть молнией не вжарил, но повезло ему, раньше пришел в себя, и смог всего лишь словами обругать.

А этот болван здоровый стоит дуриком: как же так, господин, ты же сам сказал?

Со слов Вовки получалось, Карл не мог не придуряться, потому что он барону даже шанса передумать не дал. А при его опыте такая простота – невозможна. Так что приятель не сомневался: телохранитель приговорил богатого христопродавца из-за меня.

– Вот совсем не сомневаюсь, что это он сам себе надумал. Испугался гад, что барон откупится, и если ты помрешь (а тогда было еще совсем непонятно, выживешь ли), то помрешь неотомщенным.

Так что твой сегодняшний кошель мог быть, может даже раз в десять побольше… – грустно завершил он.

Но я почему-то совсем не почувствовал разочарования.

* * *

Дижон – район Академии, утро

(12 апреля 1402 года, следующий день)

Утро встретило пением птиц и лишь легким сушнячком. По-настоящему в горле у меня пересохло, когда за завтраком выяснилось, что мать его, магистр, уже два часа, как в пути.