Ледяной клад

Оно ведь и на Братской ГЭС можно так, как мы сейчас, дороги только чистить. Первый класс рабочей жизни мы с тобой, давай считать, закончили, подаем заявления во второй класс – на специальности рулевых, мотористов. – Михаил костяшками пальцев постучал по столу, сгреб, свалил в одну кучу все расставленные было, как солдатики, патроны, сдвинул туда же банки с порохом, с дробью, выбежал на середину избы, крутанулся на одной ноге. – Э-эх, черт! – и давай пинать, гонять по полу валенки, сброшенные Максимом возле печки.

 – Макся, а ведь жаль будет все-таки уходить отсюда! Хорошо здесь жилось! Там на рейде, к примеру, так же не поохотишься. И вообще там – полтайги только. Если не четверть.

– До Ингута от рейда по прямой десять километров всего, – заметил Максим. – Два часа легкого ходу.

– И дисциплина там, что ли, такая будет, как здесь?

Максим что-то хотел сказать, возразить. – Михаил заорал на него:

– Молчи! Сам я всего не понимаю, что ли? Ты резиновый. Тебя надави, отпусти, и ты опять как был.

А я стекло. Лишнего нажми – сломаюсь, черкани алмазом – навсегда царапина останется.

– А ты знаешь, – вдруг обозлясь, закричал и Максим, – а ты знаешь, что ты после той ночи, как у нас ночевала… ты стал не стекло, а пустая железная бочка! Из-под бензину. Чуть дотронься – и загремит! А зажги спичку около – разорвется, как мина. И еще ты стал…

Михаил ухватил его одной рукой за пояс, другой – под коленки, подержал на весу и легко кинул на кровать. Сам навалился грудью на грудь, зажал круглые Максимовы щеки между своими жесткими ладонями.

– Макся, гляди мне в глаза. Я все понимаю. Ежели в нашу с тобой мужскую дружбу какая-нибудь там Федосья войдет и расколет нас, разделит – ударь меня в лицо. И больше после этого мы друг друга не знаем. Понял? Можешь сейчас ты меня ударить? Ну! Бей! – и сразу отвалился от Максима, посадил его на кровать. – Бей, говорю! Можешь?

– Н-нет… Уйди ты… Не могу… Ну тебя, – промычал Максим. Он совершенно обалдел от встряски.

– Не можешь? То-то же! – Михаил грубовато засмеялся.

 – Макся, а ведь ничего на свете нет лучше дружбы. Ну, давай, черт, свою руку! А Федосьи всякие – да гори они синим огнем!

9

Цагеридзе стоял у окна. Глядел, как бродят по тайге косматые снежные тени, то широко заслоняя собой даже самые ближние к конторе деревья, то, словно бы скрутившись в толстые тугие жгуты, уходят куда-то вглубь, в лесную чащобу, а вслед за ними устало волочатся понизу метельные хвосты поземки.