Проклятие сублейтенанта Замфира

Предусмотрительный Василе начал обогащать репертуар творениями румынских поэтов, а потрёпанную тетрадь с выписанными стихами для обольщения отложил до лучших времён. На новом месте службы он надеялся стать центром интереса местного общества, всю дорогу примерял образ пресыщенного жизнью столичного фата, снисходительно-патриотичного и умеренно-демократичного, а когда приехал, понял, что демонстрировать этот притягательный образ не перед кем.

"Не красавица ты, Марта…" – прочитал Василе.

"Не красавица ты, Виорика," – повторил он про себя.

Его чувства к дочери Сырбу постепенно менялись. Вначале – это была не лишённая приятности, но всё же грубая деревенская девчонка. Потом нарёк про себя бруском, на котором сможет отточить своё искусство покорения девичьего сердечка, но вот беда: он никак не мог решиться подойти к этому бруску. Наблюдая каждый день её живое, беззаботное личико, милую улыбку, белые, похожие на полупрозрачный фарфор, зубки, он находил в ней всё больше и больше привлекательного.

"Есть иные покрасивей, поумней и побогаче, только в мраморе студёном нет и проблеска души…" – подсказал ему Эминеску.

Да, Замфира притягивала её детская свежесть, наивная непосредственность. Он вспоминал бухарестских девиц с холодным взглядом из-под полуопущенных век, и рядом с Виорикой они показались ему безжизненными мумиями. Он скосил взгляд в книгу.

«…мне, когда груди высокой наслаждаюсь сладким пленом…»

Как выглядит женская грудь, Замфир знал лишь по полотнам живописцев эпохи Возрождения и затёртым порнографическим карточкам, гулявшим на офицерских курсах, а какая она на ощупь, мог только догадываться.

Василе закрыл глаза и представил Виорику, её шею, особенно притягательную, когда головка приподнята и чуть повёрнута в сторону, впадинку у основания, мягкую границу незагорелой кожи, спрятавшуюся в таинственном полумраке выреза. Он перебирал эпитеты и метафоры, которые могли бы описать её нежную белизну, но ни первый снег, ни морская пена не подходили. Скорей, она была цвета топлёного молока или даже сыра моале, его головка лежала сейчас на кухонном столе.

Такой цвет, тёпло-сливочный, подходил больше всего, и на ощупь, наверное, грудь Виорики будет похожа – такая же мягкая и одновременно упругая. Подбирать гастрономические сравнения для девичьих прелестей – пошло, но жизнь и сама штука пошлая и примитивная, как сказал Сабуров. Василе мысленно положил руки на её обнажённую грудь и почти ощутил, как вжимаются в ладонь две тугие фасолины.