Проклятие сублейтенанта Замфира

– Откуда это? – Замфир изумлённо разглядывал карандашный рисунок.

На намеченном штрихами диване сидел он, с тонкими усиками и скорбно воздетыми бровями, заложив ногу на ногу – весь из тонких линий, острых углов и размазанных пальцем теней, но совершенно узнаваемый. В его позе было что-то неправильное, сквозило некоторое неудобство, из-за чего рисунок вызывал тревогу и ощущение уязвимой хрупкости.

– По-моему, прямо в корень зрит, как думаешь, Вася? Скажи хоть что-нибудь.

Замфир оторвался от рисунка.

– Художник очень… талантлив, – выдавил он из себя.

– Это Люба, он заходил ночью, помнишь? Говорит, у себя, в Сербии, был большим художником, а бросил всё и стал санитаром. Едет в госпиталь, в Добруджу.

Замфир вздрогнул, вспомнив ночной сон.

– Хотел картину писать… Да когда он её там писать будет? Я и выменял у него эскиз за вторую бутылку "Шустова". Мы ведь с тобой её так и не раскупорили.

Впереди сипло засвистел паровозный гудок. Эшелон дёрнулся, проверяя сцепки.

– Пора, Вась. Бог даст, ещё свидимся. Давай обнимемся, – сказал Сабуров, и не дав Замфиру опомниться, обхватил его наискось и похлопал рукой по спине.

– Бояться – не трусость, Вась, – тихо сказал он ему на ухо. – Никто заранее не знает: трус он или нет. – Поручик отстранился, держа его за плечи и добавил: – И насчёт барышни, которую ты так старательно от меня прятал… Помнишь? Штурмуй эту крепость так, будто уже её взял, и всё получится.

Он запрыгнул в вагон, и эшелон уехал на юг. Мимо, набирая скорость, проносились вагоны, высовывались по пояс весёлые сербы и махали руками.

Замфир не мог взять в толк, как можно улыбаться, когда поезд везёт тебя на убой, когда завтра или послезавтра тебя отправят под пули и сабли врага, и может быть, и даже скорей всего, убьют или покалечат. Что бы ни рассказывали священники, а погибнешь ты – и погибнет весь мир с тобой.

Сублейтенант Замфир стоял в траве перед грубо сколоченной платформой с надписью "Казаклия", в глубоком гагаузском тылу, заложив руки за спину. Он изо всех сил старался сохранять высокомерный вид, хоть на деле ему хотелось вздёрнуть руку в древнем римском приветствии, отдать дань мужеству идущих на смерть.