Кофе по-ирландски

Мама всё равно собиралась ночевать у крёстной – я ей была не нужна.

Прощаться ни с кем не стала, только Женьке кивнула в знак неравнодушия. Со стойки бара заказала такси – всегда боялась «бомбил» – и вышла на улицу.

Такси задерживалось. Снова возникла тяга к сигарете. Прикурив её, задумалась. О чём? Да не помню даже… наверное, о непростой женской доле.

– Девушка? Такси вызывали?

ГЛАВА 6. ДВА ЧАСА БЕЗУМИЯ

17 ИЮЛЯ. ВЕЧЕР

– Чёрт! Тёма?!

Это всё, что я поняла. Поняла, что откуда-то со стороны он подошёл ко мне, краем глаза увидела на самом деле приехавшее такси, а дальше начался полный сюр.

На мою голову кто-то накинул самый настоящий мешок. В таком ещё на утренниках Дед Мороз подарки носит. А потом меня быстро подняли и понесли. Судя по направлению, в такси и, судя по рукам, несущим меня, похитителем был именно Тёма! Я пыталась сорвать мешок, но не выходило. Всё, что удалось, – подсмотреть в щелку.

Меня аккуратно положили на заднее сиденье, и до уха чётко донеслось, как Женя сказал брату: «На два часа.

Я не была напугана или ошарашена – я была оглушающе счастлива, а потому решила кинуться во все тяжкие, ведь это не моя вина, правда? Меня же похитили!

Путь оказался недолгим, буквально пару кварталов. Потом такси остановилось, зашуршали купюры, и Тёма прошептал:

– Обещаешь не кричать и вести себя тихо?

– Обещаю…

Я вышла из машины, и он снова подхватил меня на руки. Через минуту мы оказались… в Жениной квартире.

Тёма подкрался сзади…

– Только ничего не говори, ладно?

– И не собиралась.

Он расстегнул платье – оно упало, хотя я тоже была готова в тот же миг упасть. Тёма не дал. Его мускулистые, теперь уже по-настоящему мужские руки понесли меня.

Он и вправду не хотел ничего слышать, только целовал меня везде и шептал что-то.

– Как же я хочу тебя… напасть ты моя, горе моё, счастье моё.

Тело готово было взорваться от накатившего желания, каждое его прикосновение жгло, в голове помутнело. Какой же он сильный… Боже, не знай его, я бы, наверное, испугалась такого напора. Он доводил меня почти до сумасшествия своими ласками и вдруг снова отпускал. Заглядывал в глаза, видел в них мольбу и вновь прижимал к себе, душил поцелуями.

Наконец и он сдался.