Восходящие вихри ложных версий

Гвидон Тугарин упал на скрипнувший паркетный пол. И в этот же пренеприятнейший миг кто-то с бесчувственной грузностью уселся ему на спину, стиснул запястья разметавшихся по полу рук и двуединым движением вывернул их за спину. Гвидон вскрикнул от боли и разрастающегося бешенства.

И услышал семенящий говорок, не вполне внятный и даже не стремящийся перекрыть его вопль:

– Кто тебя послал, падла? Говори! И быстро, быстро! Я кому говорю! Руки выверну. Ну!

Он пришёл сюда по собственной инициативе, уведомив о том Хряпина.

– Быстро, быстро! Говори, если жить хочешь!

И снова боль обожгла плечи. Размышлять, как будто бы, некогда.

А может, и не стоит размышлять? Подлая привязанность к жизни, нарушающая внутреннюю свободу! Молчать! Гвидон Тугарин зажмурился, и слепое и горячее отчаяние подтвердило: молчать, чего бы это ни стоило!

Около лица скрипнул паркет. Гвидон открыл глаза и увидел чёрные, лаково блестящие туфли с огромными серебристыми кокардами инкрустации.

Обутый в эти самые туфли нагнулся, обшарил Тугарина и под отчаянный скрип стиснутых зубов его совершил акт вивисекции – вырвал из кобуры любовно почищенный и нежнейшим слоем смазки покрытый «ПМ». Гвидон вдохнул, сколько смог, воздуху и заморгал глазами – такое унижение он испытывал впервые.

– У него и кабура оперативная, ты смотри! – сказал разоруживший Тугарина, сделав ударение на заменившей «о» букве «а» в слове «кобура».

– Отве-е-етите… За это-то уж вы ответите! – выговорил Гвидон.

– На кого работаешь-то? Рассказывай! – вновь зачастил сидящий на его спине парень.

– А вот когда местами поменяемся, тогда и будем разговаривать! – ответил Тугарин с мрачным едвалинеравнодушием в голосе.

И услышал голос обладателя туфлей с кокардами:

– Отпусти его, Павлик!

Притупившаяся за секунду до того боль дала новый всплеск, а потом уступила место двум обжигающим шарам, обездвижившим плечевые суставы.

– Я-то служу отечеству, как сейчас говорят! – поднимаясь на ноги, произносил Гвидон Тугарин в такт движениям осторожно разминаемых рук. – А вот ты кому, собачёныш, служишь-прислуживаешь? Этому?

Он говорил, вроде бы, презрительно, но в голосе его всё-таки проблёскивал призвук обиды.

– Ну да что тебе! – продолжал Гвидон. – Платили бы… Ещё лет несколько попрогибаешься, Павлик, – такие же, глядишь, штиблеты с бляшками справишь.