Кощеева невеста

Стоят с хмурыми лицами, топчутся на месте, вздыхают горько и даже обнять на прощанье не подходят – словно они с Марьяной чумные какие-то. В общем, как ни крути, а на похороны это было похоже больше, чем на свадьбу. Не зря же старики говорят – умирает сосватанная девица для своего рода, не вернётся больше в отчий дом. А им с родными теперь даже по праздничкам не свидеться боле…

– Как же мы поедем без лошадушек-то? – ахнула Марьяна. – Куда ж они подевались?

– А Кощей их попастись отпустил. По полям Дивнозёрья побегать, озимые потоптать, – Мокша, ухмыльнувшись, захлопнул за девицами дверцу, вспрыгнул на козлы, и карета в свете молний взмыла в едва занявшееся алой зарёй небо.

Душа от неожиданности ухнула в пятки. Деревенские домики внизу стали маленькими, будто игрушечными, под колёсами повозки поплыли подкрашенные рассветом розовато-золотистые облака… И в этот миг Василиса беззвучно разрыдалась. Её плечи затряслись, как в лихорадке, на искусанных губах появился солоноватый привкус.

Кощей, сидевший напротив, взирал на неё с неодобрением: словно ждал этих слёз и вид их был ему неприятен.

Марьяна ободряюще накрыла Василисину руку своей и шепнула:

– Не кручинься, сестрица. Смотри – мы с тобой летим, как пташки весенние! Когда бы ещё такое чудо могло случиться?

Но Василиса по глазам видела, что подруге и самой сейчас несладко. А Кощей ещё и подлил масла в огонь:

– Вы обе радоваться должны. Чай не в острог вас везут, а в княжий замок. Станете как сыр в масле кататься, в шелка рядиться, яства заморские кушать и горя не знать, коли послушными будете.

И Василиса поспешно вытерла слёзы рукавом. Не потому, что жених велел, а из гордости – в конце концов, она сама выбрала свою судьбу, знала, на что идёт, чего уж теперь рыдать-горевать? Коль будешь у Кощея на хорошем счету, проще будет подольститься и узнать, где его смерть запрятана…

– Грустно мне с родными расставаться, княже, – она через силу улыбнулась.

Про Ванюшку она благоразумно промолчала, хотя скучала по нему так, что внутри всё переворачивалось от горя. Пусть не её суженый, а Даринкин, но Василисе хватило бы и хоть изредка его видеть, хоть малым словечком перекинуться.

Только Кощею даже эти слова не по нраву пришлись:

– Ты почти что мужняя жена. Нынче я для тебя и батюшка, и бабушка, и свет в окошке. Забудь прошлую жизнь, Василиса.