Эльфийский подменыш

Вот же бешеный! Обхватив скользкий извивающийся стебель обеими руками, бард подтянулся и получил пинка под зад.

– Давай быстрее!

– Я тебе это припомню!

Из глаз брызнули слёзы. Но злость и обида придали ему сил, помогая карабкаться наверх. Элмерик старался не смотреть вниз, но болото притягивало взгляд. Кокон просел ещё на несколько дюймов и теперь почти касался воды. Болотным бесам больше нечего было бояться. Добыча была почти у них в руках. Внизу хрустели ветки, и больше всего на свете Элмерик боялся услышать, как захрустят человеческие кости… Он зажмурился и заорал.

Да пропади они пропадом эти Соколы! Даже по кабакам петь было в разы безопаснее. Ну почему они все не послушались наставника и более мудрых друзей: Мартина, Брендалин…

– Да не ори ты! – Джеримэйн отвесил ему ещё один пинок.

Элмерик замолчал. И вдруг понял, что над болотом воцарилась гробовая тишина. Ни плеска воды, ни скрипа деревьев – ничего. Мир словно замер.

Он осмелился приоткрыть один глаз и тут же разинул рот от удивления.

Болотные бесы, распялив рты в безмолвном крике, пытаясь заслониться руками от яркого света. Некоторые успели нырнуть и зарыться в ил, другие остались плавать на поверхности воды, превратившись в безжизненные коряги.

Щека с оберегом мастера Патрика перестала полыхать. Неужели, опасность миновала?

Розмари сказала, что спасти их может только чудо, – и оно произошло.

Обессилев, Элмерик разжал пальцы и съехал по стеблю прямо на голову Джеримэйну. Но тот даже не подумал возмущаться.

– Видишь, Рыжий? Вот она, настоящая эльфийская магия! Красота – глаз не оторвать.

Элмерик кивнул, и в тот же миг огоньки закружились ещё быстрее. А может, у него просто закружилась голова? Тело стало ватным и словно чужим. Он почувствовал, что падает – медленно, как осенний лист с дерева.

* * *

Сознание вернулось вместе с гулким ударом колокола. Элмерик рывком сел и прижал руку к груди, пытаясь унять стук сердца.

За окном барабанил дождь.

Он был на мельнице, в своей постели. И понятия не имел, как здесь очутился.

Его не только принесли, но и переодели в чистую рубаху и забинтовали содранные в кровь ладони.