Месса

– Люди! Праведные жители Империи! – приподнялся в седле Табрис, одновременно взмахнув знаменем над головой. – Я, Табрис, эрелим на службе Императора, пришёл с миром в Ваш дом.

– Тебя мы знаем, а что за чудовище с тобой? – из толпы вырвался скребущий голос и тут же укрылся среди взволнованного населения.

– Со мной братья Имперцы, каждый из них верен животом и духом нашему Императору, – Табрис не прореагировал на выпад из толпы, лишь взглядом скользнул по лицам.

– Зачем чудовище привёл? – вновь прозвучал скребущий голос, но и опять Табрис не увидел, кто производит волнение.

– У Империи новый союзник, и он со мной! – всё же ответил он на скользкий вопрос из толпы и подошёл к варвару. Шакс невозмутимо сидит в седле, не выдавая даже хладнокровным взглядом какую-либо эмоцию, хищным зверем чуя страх в мирянах, и совершенно не ощущает угрозы. – Шакс сын Харота племени Острых Рубил по согласию Императора Вириона заключил мир, – Табрис указал рукой на Шакса открытой ладонью, трактуя доверие. – Серебряный тубус на его поясе с оттиском Печати Императора свидетельствует об этом и подтверждает мои слова.

– Нас продал Император… – еле слышно послышался всё тот же скребущий голос, но достаточно громко, чтобы Табрис его услышал.

– Кто это сказал? – уже не выдержав саботажа из взволнованной толпы, Табрис рванул своего коня за уздечку, и тот резко развернулся на людей. Он всего лишь на миг оголил лезвие гладиуса, пронзая взглядом напуганных перед собой мирян, но этого было достаточно, чтобы толпа вздрогнула.

 – Кто смеет нести такие речи? – в ответ лишь испуганные глаза и тишина от них. Радость лиц мирян сменилась страхом и замерла на них как неподвижные маски. – Выйди, я сказал! – миряне попятились, но никто не вышел. За их спинами ворота в село Жуска, по сути, спрятаться негде, и всё же никого. – Где староста сего села? – выдержав паузу, Табрис задвинул в ножны оголённое лезвие гладиуса. Следом сделал шаг навстречу к эрелиму впереди стоящий мужик. Невысокий, лохматый, но крепкий, с широкой костью, сразу заметно от тяжёлой работы. Лохмотья никак не выделяют его из общей массы люда, все как один трудятся, чтобы выжить.

– Я староста, – ощущая вину за чьи-то выкрики, он склонил покорно голову и снял с неё неопрятную шапку. По голосу ясно без расследования, будоражил точно не он.

– Как звать тебя, староста? – Табрис выдохнул своё напряжение.

– Таммуз, но можно Думузи, как Вам будет угодно … – не поднимая глаз, ответил тот.