Послание из прошлого

Они уже много лет не могут его поймать. И вряд ли поймают.

– Значит вы… – Витю пронзила ужасная догадка, которую он не смог озвучить вслух, настолько она была страшной. – Вы…

– Жду, пока он придет за своими вещами.

Гром углубился в распил, всем видом показывая, что аудиенция закончена. Как он не боится, что я все расскажу милиции? – подумал Витя, сделал шаг назад, потом еще один и уже через секунду он мчался домой, подгоняемый страхом и чувством, что ему доверили нечто очень важное и что теперь он тоже своего рода соучастник.

Потом он подумал о тех невиновных, которые осуждены, кого?то уже расстреляли, и, возможно, сегодня или завтра другого невинного человека тоже… – ему вдруг стало так жутко страшно, что он на мгновение потерял ориентацию. В глазах потемнело, он споткнулся, и, вытянув руки, полетел вперед.

* * *

– Эй, эй… что с тобой?! – мужской голос, раздавшийся возле уха, заставил его вскрикнуть. Витя начал вырываться, брыкаться, и когда перед собой увидел лицо Николая Степановича, не сразу узнал его.

Сумка с газетами выпала у почтальона из рук – но зато он поймал Витю, несущегося к своему подъезду, не разбирая дороги. – Да что случилось, то, Витя?!

– Я должен… срочно… кое?что… передать… – мальчик осекся, дернулся, но Николай Степанович не отпускал его.

Расширившимися от ужаса глазами Витя увидел мешок с газетами перед собой, плащ цвета хаки, который так любил надевать почтальон из?за его практичности и водонепроницаемых свойств, увидел темную шляпу… и вовсе обмер.

– Пустите! Пустите меня! – закричал Витя фальцетом и Николай Степанович, разжал кисть, выпуская мальчика.

– Господи, – прошептал он. – Да что с тобой такое? – он посмотрел в направлении балкона тети Оли, но дверь была закрыта, а свет в квартире не горел. Окна квартиры Крыловых выходили на другую сторону.

Когда Витькины пятки скрылись в подъезде, Николай Степанович опустил голову, поискал взглядом сумку, взвалил ее на плечо и поплелся дальше.

С каждым днем, проходя мимо балкона тети Оли и не встречая ее ласкового, поощрительного взгляда, его накрывал все более плотный сумрак, ему казалось – жизнь потеряла смысл и больше не обретет его никогда.

Он запихивал проклятые газеты и журналы с улыбающимися лицами работниц, колхозников и тружеников в почтовые ящики, часто они не лезли, и он силой проталкивал их вглубь, тонкая бумага с треском рвалась, а с его лица катились слезы.