Последний русский. Роман

Я объяснил себе это так. Пройдет годок-другой – и родится. Я и отнесся к ней соответственно. Не называть же и мне ее на «вы»!

– А что она делает здесь, да еще так поздно? – недоуменно спросил я Всеволода. – То есть, я хочу сказать, не слишком она еще мала для вашей компании? Завтра ей, наверное, в школу?

– А куда же ей деваться, чудак? – покачал головой Всеволод. – Думаешь, одной дома лучше? Что взбредет на ум!

– Не понимаю. А мама? Неужели разрешает гулять по ночам?

Всеволод дернулся, словно я его больно ущипнул, и нервно закусил губу.

– Нет, – медленно и зло проговорил он, словно был вынужден давать объяснения последнему из балбесов и тупиц, – наша мамочка не возражает. Наша мамочка, да будет тебе, Сереженька, известно, при смерти. У нее, понимаешь ли, пренеприятное раковое заболевание…

– Ясно! – поспешно кивнул я. – Я не знал!

(Всегда поблизости кто-нибудь умирает от рака…)

– Вот та-акая опухоль в пузе, – тем не менее продолжал Всеволод с какой-то болезненной нарочитостью.

К чему такие подробности?!

– Всегда есть надежда… – сказал я, чувствуя подкативший к горлу мерзкий ком.

Нужно же было что-то сказать.

– Надежда! – фыркнул он. – Извини, Сереженька, но уж лучше тебе помолчать, чем нести подобный бред. Эта поганая болезнь, рак, чтоб ты знал, продолжает разрушать, жадно жрать тело человека даже после его смерти, быстрее трупного разложения. Тело превращается в желеобразный гной, в отвратительный прокисший студень. Говорят, на похоронах узнать человека практически невозможно…

– Да уж, – вздохнул я, – знакомое дело…

Но Всеволод не слушал меня.

– Это фантастически трагическая ситуация! – продолжал он таким тоном, словно готов был немедленно вцепиться в горло всякому, кто попытается возражать или спорить.

Бог с ним, я и не собирался этого делать.

У Всеволода даже слезы блеснули. От ожесточения. Странно было видеть такого самоуверенного парня, вдруг едва не плачущего.