Всемогущий

Но паркет был натерт до зеркального блеска, и из коридора тянуло запахом недавно сваренного кофе и табака.

– Егор? – послышался сильный, глуховатый голос.

– Да, – отозвался тот.

Дверь одной из комнат открылась, и из нее вышел высокий, очень худой – кожа да кости – человек. Он был сед и иссечен морщинами, но от его желтых глаз исходила мощная магнетическая волна, а движения были хотя и несколько замедленны, но уверенны и точны.

– Почему так поздно и без предупреждения? – строго спросил он, закрывая за собой дверь комнаты.

– Извините, профессор, – сказал Егор, – надо было поговорить.

– До завтра это не могло подождать?

– Нет.

Некоторое время профессор Никитин – а это именно к нему пришел Егор – с сомнением, к которому примешивалось недовольство человека, вынужденного оторваться от более важных дел, смотрел на гостя. Затем он улыбнулся, обнажив желтые крепкие зубы, и толкнул дверь соседней комнаты.

– Ну что ж, проходи.

Егор вошел в комнату, оказавшуюся гостиной. Обои в полоску, диван-книжка с деревянными спинками, низкие неудобные креслица на деревянных же ножках, столик между ними с бронзовой пепельницей в виде лаптя и старыми журналами, стенка красного дерева, телевизор «Рубин», ковры на полу и на стене, громадная люстра на шесть плафонов, из которых сейчас горели только два.

Профессор уселся в одно из кресел, достал из кармана сигареты «Космос», прикурил от спички, загасив ее резким выдохом.

– Чего стоишь? – обратился он с нотками раздражения к Егору. – Садись.

Егор сел в жесткое кресло, затрещавшее пружинами, и вдруг подумал о том, что не знает, как начать разговор. До этого он бывал здесь только на правах ученика, и новая роль – равноправного партнера – была ему непривычна.

«Что ж, – подумал он, – сегодня день перемен. И вообще, сегодня мой день. Так что – смелее».

– Ну, что за срочность? – проворчал Никитин, выпуская струю дыма.

– Скажите, – начал Егор, – зачем вы сказали мне три месяца назад, что находитесь при смерти? Насколько я знаю – а я знаю – в ближайшие годы вам ничего серьезного не грозит.

Он покосился на сигарету профессора.

Тот, словно не услышал его слов, стряхнул пепел в пепельницу и вытянул свои худые ноги.

– Это хорошо, что не грозит, – сказал он.

– Лгать было зачем? – напрямую спросил Егор.

Никитин покосился на него. В его взгляде – орлином, немигающем – просквозила мимолетная растерянность, и это почему-то встревожило Егора. Вообще он ожидал подобной реакции.