Анреал

– Так, поговаривали же, что он подход ко всем болезням знал. К нему пол страны съезжалось, как к знахарю в средние века.

– Так-то оно так. Но годы на организме сказываются, время для него остановить нельзя.

– Ну, да, – согласилась я с ней в этом. – Тетя Мэй. Раз мистер Стьюарт был так популярен, почему же он свой дом в порядок не привел? Неужто и правда времени не было?

– Поговаривают, младшая дочка у него за границей с бывшей женой живет. У малышки – детский церебральный паралич был. Супруга его крайним сделала за это увечье и уехала с ребенком за границу.

Он все заработанные средства туда пересылал, а она даже ответного письма лишний раз не писала. Поговаривали, он все средство от этой болезни искал. Но так и не нашел, дефект-то врожденный.

Теперь мне стало жаль старика, что так сильно нас напугал с Анжеликой. Всю оставшуюся жизнь работал, чтобы вину перед любимыми загладить. А виноват, может, и не он вовсе, а женщина, что за животом не следила и корсеты по старой моде тугие носила.

Может упала где, но значения не придала. Да много чего может быть…

– Кэдрин, – окликнула меня тетя, выводя из задумчивости. – Сходи, подыши немного. А я пока дом проветрю. Перетопили за ночь.

– Хорошо. Платок накинь на плечи, на сквозняке не сиди, – погрозила я пальчиком, убирая за ушко выбившиеся каштановые кудри. – Я в библиотеку схожу. Посмотрю, что изменилось, и жива ли еще мадам Джоана.

– Да что с этой старой каргой станется? – хмыкнула весело тетушка. – Меня переживет.

И я пошла. Поразительно! За утро снег подтаял, солнце немного припекло, птицы поддержали своими песнями весеннее настроение. Но не надолго. Путь мой лежал по улице, что проходила вдоль злопамятного дома, и, как только я оказалась на довольно близком расстоянии от него, трель смолкла и сменилась тонким тоскливым напевом, что шла из его недр.

Я так и застыла, застряв сапогом в очередном подтаявшем сугробе. Взгляд мой уперся в темные оконные провалы, голые ветви густых деревьев нагоняли большей жути.

Но мелодия рвала душу на части, в ней было море боли и страдания, призыв о помощи, жажда свободы. Невозможно было определить автора напева, не скажешь что отголосок женский, или детский, тем более мужской. Он просто звал из последних сил.

Меня, словно магнитом, медленно потянуло к объекту моего самого большого страха. «Неужели я себе сейчас пытаюсь снова доказать, что девчонки не трусихи?» – попыталась я поймать себя на мысли и остановиться.