Я иду

Наспех вытерев грязную инопланетную кровь, Айс мигом отпрыгнул, и буквально в ту же секунду из наконечника в обе стороны выскочили острые шипы, распотрошили охотнику весь рот и навсегда оборвали жизнь. Посмотрев напоследок на обезображенную голову морфа со все еще извивающимися отростками, как у горгоны, он скривился, отвел глаза и тут увидел Марка, бесшумно выходящего из-за почерневшего дерева с уродливыми гнойниками. Он с головы до ног облит черной жижей, в доспехах застряли сучья, мох.

– Вовремя ты, – облегченно выдохнул Айс и, глядя в закрытое черным респиратором и капюшоном лицо напарника, сердечно поблагодарил: – Спасибо, Марк.

– Пожалуйста, – хрипло отозвался Марк и, кинув тому утерянный черный лук, заявил: – Больше не теряй! Я тебе не нянька, чтобы за тобой, как за маленьким, по всему лесу игрушки собирать, – вытащил из-за спины свой, насадил стрелу, – а теперь марш за мной – парням наша помощь позарез нужна, – и дальше, холодно: – Тени атакуют.

* * *

Когда мы с Майком покинули его обветшалое убежище, на мертвый город уже опустились холодные осенние сумерки, накрыли темным, безмолвным одеялом. Некогда серое небо теперь больше походило на растекшиеся чернила с редкими темно-синими проплешинами, а вечно угрюмые тучи как будто в разы потяжелели, совсем помрачнели и раздулись грязными мочалками, не в силах даже двинуться с места. Ветер с приходом темноты заметно окреп, осмелел и начал своевольничать, шебарша, шурша и гремя то в промозглых квартирах, то меж осыпавшихся этажей, то на чердаках, то в подъездах.

А иногда внезапно менял направление и поднимался над улицей, забавляясь с гнилыми автомобильными кузовами и растительностью, облюбовавшей их.

Временами из пустых оконных проемов давным-давно заброшенных жилищ доносились какие-то щелчки, как будто кто-то усердно вытаскивал камешки из стен, хруст и тихий звон, мигом разносящийся по всему Грултауну Те, кто хозяйничали там, в потемках, быстро поднимали весь город на уши, тревожили спящих бродячих собак где-то во дворах.

Они в ответ немедленно разрывались недовольным свирепым лаем, пугали всякую мелкую живность в округе. А потом в одной из обескровленных ободранных высоток внезапно раздавался жуткий до дрожи хрип и… все как-то разом, словно по команде, затихало, обрывалось.