Десять железных стрел

Песни о ревущих двигателях, рвущихся небесах, железных крыльях…

Я не знала, что оставят после себя все десять кораблей.

Я не знала, есть ли вообще слова, способные такое описать.

– И возглавляет их…

Два-Одиноких-Старика повел рукой. Смутные изображения дрогнули, исчезли, сменились другим.

Человек, который уставился на нас в ответ, был всего лишь миражом, я знала, но вот так глянешь – и поверишь, что перед тобой призрак. Он был морщинистой, усохшей оболочкой человека; казалось, нахмурься он сильнее, и в получившийся залом засосет все лицо.

Ввалившиеся глаза, кривой нос, впалые щеки. Не подумаешь даже, что он живой, что уж там говорить про командование, и все же…

– Калвен Приверженный.

– Приверженный? – Имя сорвалось с губ само собой. – Он, мать его, Приверженный?!

– Это… плохо? – робко спросил Урда.

– Ты знаешь это имя.

Голос Джеро был холоден, как и его устремившийся на меня взгляд. Но не холоднее ощущения, что поселилось у меня на загривке при упоминании этого имени.

– Каждый революционер получает имя от самого Великого Генерала, – сказала я. – Гордые, Суровые, Беспощадные, Исполнительные…

– Изначальные, – пробормотал Джеро.

– В глазах Революции нет имени выше, чем «Приверженный». Они получают уважение Великого Генерала, его восхищение и доверие, – продолжила я. – Видимо, поэтому параноидальный мудак за все время выдал его только шести людям.

– Скорее даже, – заметил Два-Одиноких-Старика, – Великий Генерал доверяет Приверженным все тайны, которые знает сам, и таким образом – все тайны Революции обо всех машинах.

Следовательно, Приверженные никогда не отходят от него далеко. – Вольнотворец задумчиво уставился на призрачное лицо Калвена. – До настоящего момента.

Железный Флот.

Десять Стрел.

И один из личных советников Великого Генерала на борту.

Неслыханное дело. Как и новая Реликвия, если подумать.

И, соответственно, план вольнотворца, каким бы он ни был, тоже…

– А это означает, что они дорожат этой новой Реликвией настолько, что оставляют город беззащитным, – заключила я, почесывая шрам.

 – То есть они считают, что она, чем бы она ни была, качнет весы власти в Шраме в их пользу.

Я пожевала губу, размышляя. А потом, словно эфес кованой стали в челюсть, прилетело осознание. Я в ледяном ужасе уставилась на призрачное изображение.

– И потому вы хотите ее украсть.

– Украсть? – На изможденном лице прорезалась кривая усмешка.